монастырь Май Русская неделя Великая суббота Страстной седмицы В день Великой субботы Иосиф из Аримафеи член синедриона пришедши к Пилату стал просить у него тело Иисуса для погребения По обычаю римлян тела распятых оставались на крестах

Домашняя | Галерея | монастырь | 1817

монастырь Май Русская неделя Великая суббота Страстной седмицы В день Великой субботы Иосиф из Аримафеи член синедриона пришедши к Пилату стал просить у него тело Иисуса для погребения По обычаю римлян тела распятых оставались на крестах

Когда я жил на Синае, там был мирянин по имени Стратис. Если ты ему кричал: «Господин Стратис», он отвечал: «Какой господин? Грешный, грешный Стратис зови». Все говорили: «Какой смиренный человек!» Однажды он проспал утром и не встал вовремя на службу. Кто-то пошел его будить. «Стратис, ты все спишь? Уже Шестопсалмие прочитали. Ты что, не пойдешь на службу?» Он как стал кричать: «Да у меня благочестия больше, чем у тебя, и ты будешь мне говорить, чтобы я шел в церковь?» Кричал как сумасшедший… Даже схватил ключ от двери — такой большой, как от амбарного замка, — и замахнулся на человека, потому что задели его самолюбие. Люди, которые слышали, как он кричал, потеряли дар речи, ведь все считали его очень смиренным и брали с него пример. Опозорился Стратис. Видишь, что делается? Сам себя называл грешным, но едва задели его самолюбие, просто озверел!

Я знал одного монаха, который просил милостыню для сирот. Оказался он как-то у некоего господина и попросил помощи “для сирот Христа ради”. Господин ответил ему пощечиной, но монах, нисколько не смутившись, сказал: “Это для меня, а теперь подайте для сирот Христа ради!” – постыдился человек и дал ему милостыню

Один говорил батюшке: «Бывают помыслы, что вы, батюшка, мне доверяете». На это он ответил: «А я тебе притчу расскажу. Одного пустынника выбрали архиереем, он долго отказывался, но они настояли. Тогда он и подумал: я не знал, что я достоин, верно есть что-нибудь у меня хорошее. В это время явился ему ангел и говорит: «Рядниче (рядовой монах), что ты возносишься, там люди нагрешили и им нужно наказание, вот оттого и выбрали, что хуже тебя не нашлось».

Раньше в Конице не было банка. Когда люди хотели получить заем, они шли в Янину. По нескольку человек из окрестных деревень собирались и шли семьдесят два километра пешком, чтобы занять денег и купить, например, лошадь. В то время, имея лошадь, можно было содержать семью: впрягали свою лошадь в пару еще с чьей-нибудь лошадью и пахали. Так вот, как-то раз отправился один крестьянин в Янину занять денег, чтобы купить лошадь, пахать на ней землю и не мучиться с мотыгой. Получил он в банке заем, а потом пошел ротозейничать по еврейским лавкам. Один еврей увидел его и потащил внутрь. «Ну-ка, дядя, заходи, что за прелесть, погляди!» Зашел крестьянин в магазин, начал еврей снимать с полок рулоны ткани, брал один, бросал другой: «Бери, — говорил, — хороший материал, а для детей твоих я отдам и подешевле!» Вырвался простофиля из одной лавки и пошел к другой. «А ну-ка, дядя, — говорит ему другой еврей, — проходи внутрь, для тебя-то уж я продам подешевле!» Снимал перед ним рулоны, раскрывал, разворачивал… Под конец закружилась у нашего бедолаги голова. Было у него вдобавок и немного любочестия. «Ну что же поделать, — говорит, — раз уж он и поснимал рулоны с полки, и поразворачивал их… и якобы уступает для детей подешевле…» Отдал он еврею те деньги, что взял в банке, и купил рулон ткани, но и она оказалась истлевшей! Да и к чему было покупать целый рулон материи? Рулонами ткань даже богатые не покупали, брали, сколько было нужно. Вернулся он в конце концов домой с рулоном гнилой ткани. «А где лошадь?» — спрашивают его. «Я, — говорит он, — материалу для ребят принес!» Но что им было делать с таким количеством ткани? И в банк он задолжал, и лошади не купил — ничего, кроме рулона изъеденной ткани! Ну и давай опять за свое: мотыжить землю, мучиться, отрабатывать долг! А если бы он купил лошадь, то вернулся бы верхом, прикупил бы и для дома чего-нибудь и впредь не убивался бы на поле с мотыгой. Но видите, до чего он дошел из-за своего ротозейства по еврейским магазинам? Так же поступает и диавол. Как хитрый торгаш, он тянет тебя то с одного бока, то с другого, он ставит тебе подножки, добиваясь в конечном итоге того, что ты идешь туда, куда хочет он. И если ты невнимателен, то, отправляясь в одно место, ты заканчиваешь свой путь в другом. Диавол обманывает тебя, и ты теряешь свои лучшие годы.

Брат пришел к авве Пимену и говорит ему: у меня много помыслов, и я от них в опасности. Старец выводит его на воздух и говорит ему:

- Если сего не можешь сделать,- сказал старец,- то не можешь остановить и прилива помыслов. Но твое дело противостоять им.

Если бы Ты не привлек меня Своею любовью, то не искал бы я Тебя так, как ищу, но Дух Твой дал мне познать Тебя, и радуется душа моя, что Ты мой Бог и Господь.

Знаю, Господи, что Ты любишь Своих людей, но люди не разумеют любви Твоей.

Господь любит человека, и благодать Его будет в Церкви до времени Страшного Суда так же, как была она в прежние времена… Господь любит человека, и хотя создал его из праха, но украсил его Духом Святым.

В Боге и жизнь… и радость, и веселие, и Господь неизреченно нас любит, и любовь эта познана Духом Святым.

Удивительный был человек. Даже не “человек”, а ангел на земле… Существо уже богоподобное. Воистину “из того мира”. Или, как Пресвятая Богородица говорила о преподобном Серафиме, “сей от рода нашего”, т. е. небесного…

В том-то и величие истинных Божиих святых, что они, по богоподобию своей любящей души, не различают уже (хотя, вероятно, и знают) ни добрых, ни злых: а всех нас приемлют. Как солнышко сияет на праведных и грешников и как Бог дождит на “благия и злыя” (Мф. 5,45), так и эти христоподобные люди, или земные ангелы, ласкою своею готовы согреть любую душу. И даже грешных-то нас им особенно жалко. Недаром и Господь Иуду почтил особенным доверием, поручив именно ему распоряжение денежным ящиком… То и дивно во святых: это особенно и влечет к ним грешный мир.

Впервые я познакомился с ним еще студентом академии. Хотя о. Никита и благословил меня на иночество и предсказал мне, что я буду удостоен даже епископства, но не знаю уже, как и почему, только у меня опять возник вопрос о монашестве. Вероятно, нужно было мне самому перестрадать и выносить решение, чтобы оно было прочнее. И в таком искании и колебании прошло года три-четыре. По совету своего духовного отца я и направился к отцу Исидору, которого тот знал лично.

Батюшка жил в Гефсиманском скиту, вблизи Сергиева Посада, рядом с Черниговскою пустынью, где раньше подвизался известный старец Варнава …

В “Гефсимании”, как обычно называли этот скит, жизнь была довольно строгая, установленная еще приснопамятным угодником Божиим митрополитом Филаретом Московским. Женщинам туда входа не было, за исключением лишь праздника Погребения Божией Матери, 17 августа.

Здесь-то, в малюсеньком домике, избушке, и жил одиноко о. Исидор.

Когда я прибыл к нему, ему было, вероятно, около 80 лет. В скуфеечке, с довольно длинной седой бородой и с необыкновенно ласковым лицом, не только улыбающимися, а прямо смеющимися глазами, — вот его лик… Таким смеющимся он всегда выходил и на фотографиях.

Кто заинтересуется жизнью этого — несомненно, святого — человека, тот пусть найдет житие его “Соль земли”. Там много рассказано о нем… Я же запишу, чего там еще нет.

Когда я пришел к нему и получил благословение, он принял меня, по обыкновению своему, ласково, тепло и с радостною улыбкою. Страха у меня уже никакого не было, — как тогда, на Валааме. А если бы и был, то от одного ласкового луча улыбки батюшки он сразу растаял бы, как снег, случайно выпавший весной.

Направляясь же к о. Исидору, я все “обдумал”, решил рассказать ему “всю свою жизнь”, “открыть всю душу”, как на исповеди; и тогда уж спросить его решения: идти ли мне в монахи? Одним словам, — как больные рассказывают врачу все подробно.

Но только что хотел было я начать свою “биографию” — а уже о цели-то своей я сказал ему, — как он прервал меня:

- Подожди, подожди! Сейчас не ходи. А придет время, тебя все равно не удержишь.

Вопрос сразу был кончен. И без биографии. Им, святым, довольно посмотреть, и они уже видят все. А Бог открывает им и будущее наше.

Я остановился: рассказывать более нечего было. Монахом придется быть… Осталось лишь невыясненным: когда? И спрашивать опять нечего: сказано, “придет время”. Нужно ждать.

А отец Исидор тем временем начал ставить маленький самоварчик — чашек на 5-6. Скоро он уже зашумел. А батюшка беспрерывно что-нибудь говорил или пел старческим, дрожащим тенором. Рассказывал мне, какое у нас замечательное, у православных, богослужение: такого в мире нет! Вспомнил при этом, вспомнил при этом как он послал по почте Германскому Императору Вильгельму наш православный Ирмологий. Кажется, после ему за это был выговор от обер-прокурора Синода… Потом принимался петь из Ирмология:

Я после, долго после, стал понимать, что не случайно пел тогда святой старец: он провидел и душу, и жизнь мою и знал, что мне единая надежда — Христос Господь и Бог мой…

…Самоварчик уже вскипел. Явились на столе и чашки. Батюшка полез в маленький сундучок, какие бывают у новобранцев-солдат, и вынул оттуда мне “гостинцев”: небольшой апельсин, уже довольно ссохшийся. Разрезал его, а там совсем уж мало было. Подал его мне. Потом вынул стаканчик с чем-то красным:

И тут же взял графин с красным квасом, дополнил стакан с клюквенным вареньем доверху и поставил на стол, все с приговорками:

И опять запоет что-либо божественное. А “Христос — моя Сила” — несколько раз принимался петь, видимо, желая обратить мое внимание именно на веру в Господа, на Его силу — в моих немощах.

Теперь-то я уже понимаю, что и сухой апельсин, и варенье с квасом, и это песнопение — находятся в самой тесной связи с моей жизнью… Тогда же я не догадался искать смысла в его символических действиях. Очевидно, чего не хотел, по любви своей, сказать мне прямо, то он открывал в символах. Так и преподобный Серафим делал. Так поступал и батюшка Оптинский, о. Нектарий.

Выпили мы чаю. Он рассказал, что у него есть ручная лягушечка и мышки, которые вылазят из своих норок в полу; а он их кормит с рук…

А я вот летом получу деньги за напечатанную статью — и свожу вас. Хотите, батюшка?

Так мы и условились: как получу деньги, то напишу ему и приеду за ним.

С тем и уехал я домой на каникулы. Летом получил деньги и сразу написал о. Исидору, предвкушая радость путешествия с ним, да еще к такому великому угоднику: со святым — к святому. Но в ответ неожиданно получил странное чужое письмо, подписанное каким-то Л-м, просившим у него помощи и жаловавшимся отчаянно на свою злосчастную судьбу. На мой же вопрос — о времени монашества — вверху письма старческим дрожащим почерком, но очень красивым, почти каллиграфическим, была приписана им лишь одна строчка: “Заповедь Господня светла, просвещающая очи”, — слова из псалма царя Давида (Пс. 18,9).

вероятно, — думалось мне, — у батюшки не хватило денег и на чистую бумагу, чтобы написать письмо, и он сделал надпись на чужом письме. Но почему же не ответил даже о поездке к преподобному Серафиму?.. Странно…

Доживши каникулы, я отправился в Академию и на пути решил снова заехать к о. Исидору: поедет ли он к преподобному Серафиму в Саров? При встрече я об этом сразу и спросил:

- Получил, да вы там ничего почти и не написали. Я не понял.

- Как же? Ведь этому человеку, от которого письмо я тебе послал, и нужно помочь. Преподобный-то Серафим не обидится на меня, а деньги, что для меня приготовил, ты на него и израсходуй.

- Да в Курске живет: в письме-то и адрес его написан.

- Вот и съезди туда, разыщи его, да помоги устроиться ему. Он несчастный, безрукий. А письма-то пишет левою рукою.

Я получил благословение и немедленно отправился в Курск, где родился преподобный Серафим. Долго подробно рассказывать. Где-то на краю Курска, в Ямской слободе, у нищей женщины, у которой кроме пустой хатки и полуслепого котенка ничего не было, и нашел себе приют несчастный И. Ф. У нищей была внучка, шестилетняя Варечка…

Бедные, бедные! Как они жили! Можно было судить уже и по котенку: все ребра у него были наперечет… Но какие обе кроткие… Святая нищета. И не роптали. Так и котенок: смотрит вам в глаза и лишь изредка жалобно замяукает, когда вы едите: “И мне дайте”. А посмотришь на него, он стыдливо сомкнет глазки свои, — точно и не просил, и опять молчит кротко. А человек есть себе в полное удовольствие. Вот и в миру такая же разница бывает.

И у такой-то нищей нашел себе пристанище другой бездомный, безрукий, бессчастный…

У богатых ему не нашлось ни места, ни хлеба. Недаром и нам Господь наказал: не видели мы скорбей, а теперь и самим пришлось смотреть из чужих рук…

Познакомились… Потом пошли собирать помощь по богачам: задумали с ним “лавочку” открывать. Мало набрали… За жуликов, должно быть, нас больше принимали. Ничего не вышло.

И опять — в Гефсиманию. А характер-то у безрукого — отчаянный. И у меня смирения нет… Сколько раз мы с ним ссорились в пути.

Наконец доехали. Было уже начало октября. И в Москве снег выпал. Холод стоял. Идем мы к келии о. Исидора. Я вошел первый, скинув галоши. А И.Ф. еще в сенях обивал свои сапоги от снега.

- Батюшка! — воспользовался я, пока был один с ним. — Какой он трудный, И.Ф.!

- Трудный? — спокойно переспрашивает меня о. Исидор. — А ты думаешь, добро-то делать легко? Всякое доброе дело трудно.

В это время вошел и И.Ф. Мы только что пред входом раздраженно о чем-то говорили с ним. Но как только он увидел о. Исидора, с ним произошло какое-то чудесное превращение: он улыбался радостно, сделался милым и с любовью подошел к батюшке — так и он называл его. О. Исидор ласково благословил его.

- Садись, брат Иван, садись, — спокойно и любезно указал ему на стул.

- Ах, брат Иван, брат Иван! — грустно, но сострадающе-ласково сказал батюшка. — Как тебя Бог смирил, а ты все не смиряешься.

…Здесь можно сказать, хотя бы кратко, о несчастии Ивана Федоровича. Сначала он был машинистом на Московской-Курской железной дороге. Но, по-видимому, благодаря крайне неуживчивому характеру своему, и там не ужился. После поступил на завод к какому-то еврею в Киеве. Тот предложил начать работу на второй день Пасхи. И.Ф. согласился, хотя другие не желали. Во время работы он увидел, что приводной ремень может соскочить с малого колеса. Желая поправить его на ходу, он неосторожно приблизился и был втянут машиною. Ему оторвало правую руку совсем, порезало спину; а на левой руке остались лишь большой палец да половина указательного. Едва не скончался… Суд суд определил ему или пожизненную пенсию от хозяина или единовременное удовлетворение. Он, конечно, согласился на второе… Но скоро все прожил. И остался без денег, и без рук. Во всем прочем он был человек очень здоровый, высокий и красивый. И лишь ранняя лысина — ему тогда было около 30 лет — еще более открывала большой лоб его.

По разным местам долго скитался он калекою, и уж не знаю как, но попал он в Гефсиманский скит к о. Исидору. А батюшка особенно привечал людей несчастных, выброшенных из колеи жизни, как говориться “потерянных”: какой-то бывший московский адвокат, исключенный не за хорошие дела своею корпорацией, хотел покончить с собою, но был пригрет батюшкой и спасался им; всякие бедные, нищие из Сергиева Посада встречали в нем покровителя. Нередко он в неурочное по-монастырски время ходил к ним, чтобы утешить, как-нибудь помочь; ему за то делались выговоры от игумена; но он продолжал делать свое дело милосердия. Зимою из рук кормил мерзнущих воробьев.

Вот к нему-то, как к солнцу теплому, и привел Бог несчастного калеку. И с той поры И. Ф. так привязался к батюшке, что, собственно, им, можно сказать, и жил.

- Я — всем лишний, — говорил он мне много после, — только один батюшка Исидор любил меня…

И это, по-видимому, была правда: любить его при несмиренном характере было трудно, а у нас тоже терпения не хватает, ибо любви нет. А о. Исидор был — сама любовь, потому-то грелся около него несчастный. Потому и всякие слова его принимались И. Ф. совершенно легко. “Как тебя Бог смирил”, — скажи это я, была бы буря злобы, упреков. Но когда эти слова сказаны были от любящего сердца о. Исидора, то И. Ф. ни слова не промолвил, только наклонил покорно голову и, улыбаясь, молчал.

Я удивился: как же он только минуту назад без удержу ссорился со мною, а сейчас с улыбкой молчит?

Какое-то укрощение зверей! — подумал я. Преподобный Серафим кормил медведя, а не знаю: легче ли бывает утихомирить иного человека?

И батюшка ласково подошел к нему и тихонько стал гладить его по лысой голове. Тот наклонился еще ниже и сделался совсем кроткою овечкою. А хорошо бы, если он еще и поплакал: еще легче ему было бы, и еще более он смирился. А благодать Божия еще более согрела бы и укрепила его, бедного. Но и виденного мною было достаточно, чтобы удивляться великой силе любви о. Исидора.

Потом мы говорили о том, что же делать нам с И. Ф. Батюшка “особенного” ничего не сказал, дал лишь нам заповедь:

- Как-нибудь уж старайтесь, хлопочите: Бог поможет вам обоим во спасение.

Это и было “особенное”: ему нужно было, чтобы у несчастного калеки был хоть какой-нибудь попечитель — тем более что скоро батюшке предстояло уже и умирать, и тогда И. Ф. остался бы опять одиноким. А для меня нужно было упражнение в заповеди Божией о любви к ближним. Апостол Павел говорит, что “весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя” (Гал. 5,14).

И тогда я понял, что означала коротенькая надпись, сделанная тонким и прекрасным подчерком о. Исидора на письме И. Ф., посланном мне летом: “Заповедь Господня светла, просвещающая очи” (Пс. 18).

Так мало-помалу раскрывался ответ о. Исидора о моем монашестве: я думал преимущественно о форме, а он — о духе; я полагал, что вот примешь постриг, наденешь иноческие одеяния — и будто главное уже сделано. А батюшка обращал мою душу к мысли об исполнении заповедей Божиих, о следовании закону Господню. А этот закон у царя Давида в указанном псалме сравнивается с светом солнышка, озаряющего всю вселенную (Пс. 18,2-7). И как оно затем “укрепляет душу,.. умудряет простых,.. веселит сердце,.. просвещает очи” на все, “пребывает вовек” (ст. 8-10).

Вот почему заповеди, а не монашество “вожделеннее золота… слаще меда” (ст. 11). “И раб Твой, — говорит Господу царь Давид, — охраняется ими”, а не одеждами черными; и “в соблюдении их великая награда!” (ст. 12).

Вот куда повертывал мои мысли батюшка, опытно исполнявший заповеди Божии… А мы, молодые студенты, увлекались другим; не скажу — карьерой, нет, но — мечтаниями о горячей любви к Богу, о подвигах святости, о высокой молитве…

А до этого-то нужно был еще долго исполнять заповеди Божии. И только исполняя их, на деле научишься всему; и, в частности, прежде чем возноситься в заоблачные сферы созерцания, молитвы, святости, человек пробующий исполнять заповеди Божии, увидит сначала САМОГО СЕБЯ, свои немощи, свое несовершенство, грехи свои, развращенность воли своей, до самых тайников души. Вот что значит: заповедь Господня “просвещает очи”…

И об этом, и в том же псалме говорит по своему опыту Псалмопевец, хранивший Закон: “Кто усмотрит погрешности свои? От тайных моих очисти мя. И от задуманного (зла) удержи раба Твоего, чтобы оно не возобладало мною. Тогда я буду непорочен и чист от великого развращения” (ст. 13-14).

И только пройдя этот путь борьбы, открывающийся лишь через исполнение заповедей, человек достигнет и высшего — молитв и богоугодного созерцания; и войдет в общение с Господом, познав предварительно и свою беспомощность с одной стороны, а вместе с этим и через это — и твердость упования только на Господа Избавителя, Спасителя. Так и поет Царь-праведник:

“Да будут слова уст моих и помышление сердца моего благоугодны пред Тобою, Господи, Твердыня моя и Избавитель мой!” (ст. 15).

И теперь, потребовав — не в мечтании о святости, а в действительном опыте — осуществления самых начальных букв алфавита добра, то есть в исполнении заповедей Божиих на И. Ф., я увидел себя: кто же я таков?!

Но не один он был трудный, а я прежде всех был трудный для добра. А мечтал о монашеской святости. О! Далеко еще до цели. Да я тогда и не понял еще себя: я все винил другого, а не себя. И только чем дальше, тем больше раскрывалось “великое развращение” души моей, как поет Царь. Не говорю уже о “тайнах моих”. И постепенно приходил я к опытному выводу: Один Господь — “Твердыня моя и Избавитель мой”. Не так я думал о себе раньше. И еще более стал мне понятным ирмос 6 гласа, который не раз напевал мне о. Исидор старческим голосом:

И еще 11 лет пришлось мне “стараться”. Много всякого было… Но не об нас, немощных, речь. Потому ворочусь к дивному старцу Божию…

Должно быть, я после этой встречи его не видел уже. Так он и запечатлелся в моем сознании — смеющимся, ласковым. Он уже был “из того мира”. Он был — христолюбивый сын Любви. Воистину — соль земли.

…Вероятно, года через два-три мне удалось опять попасть в Гефсиманию. И там я узнал несколько подробностей о смерти батюшки.

Церковь — это реальность, которой христианин не просто всецело живет, но которой прежде всего является сам. Если человек только лишь «ходит» в Церковь, т.е. если свое церковное самосознание он ограничивает понятиями: «хожу в храм, молюсь утром и вечером, пощусь, читаю Евангелие и духовные книги, участвую в Таинствах и проч.», а не ощущает при этом всей душой, что он и есть Церковь, член Тела Христова, — то такая церковность неполноценна и недостаточна. Церковь — это приобщение в Боге Духом Святым Господу и Спасителю нашему Иисусу Христу. Если это не захватывает человека целиком, не преображает все его существование, не является для него несравненно большим, чем что бы то ни было, значит, подлинная церковность не проявляется в его жизни.

Жизнь в Церкви есть именно жизнь, в точнейшем и единственном смысле этого слова. В Церкви все существует не просто так, «ради идеи», а исключительно для того, чтобы человек — и нужно подчеркнуть: не коллектив, а именно личность — приобщился Христу и жил Им и с Ним. Эта жизнь начинается верой и поддерживается Таинствами; знание о том, как созидать ее, дает Священное Писание; опыт же этой жизни составляет содержание Священного Предания, формы которого — некое очерчивание границ, в которых осуществляется духовное возрастание христианина. Важно отметить, что мы — вовсе не какие-то пассивные «восприниматели» всего того, что содержит Церковь. Наши отношения с Богом есть синергия, со-творчество, свободное и сознательное созидание, при помощи Божией, своей души, очищение сердца, понуждение себя на добро, изгнание из себя греха и страстей, противление им — для того, чтобы вселился в нас Святой Дух (Молитва Святому Духу «Царю Небесный…»), чтобы Христос Господь и Бог Отец пришли и сотворили Себе обитель (ср. Ин. 14, 23) в нашем сердце и во всей нашей жизни.

Не менее важно и то, что Церковь не есть некая казарма, где все должны выстроиться строем и шагать в ногу. Существует широко распространенный соблазн: многие православные горячо желают, чтобы все в жизни было унифицировано, чтобы все одинаково мыслили, одинаково чувствовали, были одинаково встроены в церковность, например, поголовно были венчаны, единообразно постились по уставу и т.п. Но такой подход глубоко неверен. Церковь с величайшим уважением относится к каждой личности, а отсюда следует, что нам нужно искать свой путь к Богу.

Безусловно, этот путь не аморфен, очерчены его границы и обозначены условия — это есть Священное Предание; но в рамках этих границ существует очень большое поле для того, чтобы каждый человек приложил то, что содержит для спасения Церковь, к себе индивидуально. Об этом говорил преподобный Серафим Саровский: «стяжавайте благодать Святого Духа молитвой и всеми другими Христа ради добродетелями, торгуйте ими духовно, торгуйте теми из них, которые вам больший прибыток дают… Например: дает вам более благодати Божией молитва и бдение — бдите и молитесь; много дает Духа Божиего пост — поститесь; более дает милостыня — милостыню творите, и таким образом о всякой добродетели, делаемой Христа ради, рассуждайте». Это вовсе не значит, конечно, что можно молиться и одновременно вести невоздержную жизнь, или не творить дела любви; нужно и то, и другое, и третье — все это заповеди Божий; а значит, это то, что каждый человек должен найти свою меру и внешней, и внутренней церковности, свой способ существования в Церкви с тем, чтобы его жизнь была всецело духовной, всецело христианской, — но именно его личной.

Поэтому православный христианин должен постоянно спрашивать и проверять себя: каковы мои отношения с Богом? Этот вопрос необходим еще и потому, что внешняя церковность чревата неким искушением «успокоения» на ней. Человек постится, богослужения посещает, правило читает, духовника слушается — значит, все в порядке. Но критерием подлинной церковности являются вовсе не эти внешние вещи, а богообщение. Многие православные боятся такого вопроса, считая, что это-де влияние протестантизма — так, сугубо лично, рассматривать свою жизнь с Богом. Но на самом деле это совершенно очевидное евангельское положение.

Наибольшая, первейшая заповедь гласит: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим (Лк. 10, 27). Здесь есть одно слово, на которое, как правило, не обращают внимания — «твоего». Возлюби Господа Бога

Итак, нужно почаще задавать себе вопрос: каковы вот сейчас, вот в эту минуту, мои отношения с Богом? Не подменяются ли они богослужениями, обрядами, постами, внешними подвигами, послушанием, чтением только духовной литературы, правилами, обязанностями, долженствованиями, запрещениями и проч., и проч.? Бывает ведь нередко, что все это есть — а Христа во всем этом нет. Нет Его любви, мудрости, трезвости, мужества, какой-то удивительной Христовой тактичности, милости, заботы, жалости — и других качеств, которые приносятся в душу человека Святым Духом.

Это не значит, конечно, что не нужны и не важны внешние церковные формы; вовсе нет, они и важны, и нужны, как «обряжение» и выражение Церкви. Но значит это то, что они есть не более чем вспомогательные средства, которые должны содействовать человеку в его личном нравственном и очень глубинном труде по стяжанию Святого Духа. Всякое церковное предписание, всякая форма, обряд, правило, подвиг должны содействовать вызреванию внутреннего духовного плода; а если не так — то все всуе. Преподобный Макарий Великий пишет: «если не находим в себе обильных плодов любви, мира, радости, кротости, смирения, простоты,  искренности,  веры  и  долготерпения: то тщетны и напрасны были все наши подвиги; потому что всякое таковое делание и все подвиги должны совершаться ради плодов. Если же не оказывается в нас плодов любви и мира, то вотще и напрасно совершается все делание».

Ты лежал на печи? Я нет. Хотя все же лежал однажды, только летом, и печь была не топлена. Это было года два назад в редкие дни отдыха, в селе на Черниговщине. Лежал я на печи недолго, и глубоких переживаний это лежание в душе не оставило. Так многое из народной жизни, что было раньше живым и повседневным, что лечило, грело, формировало, ныне ушло в этнографические предания. Ничего не поделаешь. Жизнь меняется, и консервировать ее — не получится, да и не надо это. А про печь я вспомнил по поводу двух широко известных персонажей — Емели и Ильи Муромца.

Первый просто лежит, и все у него удается, чему виною щука. Золотая рыбка — не хищница, но общение с ней рано или поздно заканчивается фиаско. А щука зубаста, но с ней все ладно выходит. И Емеля приобщен ко всем благам, вмещающимся в его кругозор, не покидая теплого места. Жизнь, что называется, удалась. Есть критические мнения по поводу русской души и ее стремлений, ярко выразившихся в этой сказке. Стремления просты — все иметь и с печи не слазить. Но это не только русская черта. Скатерти-самобранки, ковры-самолеты, горшочки с неоскудевающей кашей встречаются во многих культурах. Есть еще чудесные плоды, возвращающие молодость или дающие возможность понимать язык всех животных, есть мертвая и живая вода. Есть, наконец, борода Хоттабыча, каждый волос в которой чудотворен. Так что русские люди в этом отношении — такие же люди, как все. Они мечтают отдохнуть от тяжкого труда и скудной жизни и получить вдруг много всего и сразу. Если мечта плоха или неумна, то плохим и неумным является все человечество. Я лично думаю, что сказка трудолюбию — не помеха, и можно весь день махать косой в поле или молотом в кузне, а вечером слушать, зажмурившись, бабушку-рассказчицу, с той самой печи рассказывающую старые сказки.

Вот Илья! Это уже не мечта, а пророчество. Сказка об Илье — это скульптура, угаданная в глыбе, а глыба — русский народ.

Он лежит на печи не от лентяйства. Он болен, точнее — расслаблен. Только лежит он не у купальни Вифезда, куда раз в год сходит для возмущения воды Ангел. Он лежит на печи, и родители его стары.

Не есть ли это указание на то, что мы приобщились к христианству гораздо позже многих народов, и те, кто дал нам веру, уже успели постареть?

Могучее тело, прикованное к ложу. Что может быть печальнее? И старики трудятся ради куска хлеба, а молодой сын не может им помочь. О, горький хлеб болезненного нахлебничества! И почему Ангел приходит только к купели, а не к печи, и только во граде Давида, а не в пределах Среднерусской равнины? Но, чу! Что это? Слышны голоса поющих. Не прокаженные и не слепые просители милостыни, а странники идут рядом с домом Ильи. «В Русалим они идут, Херувимскую поют. Аллилуйя. Аллилуйя. Херувимскую поют».

Одним Бог дает силу духа, другим — силу физическую. Нужно сочетать дары, потому что никому не дается все, но всем — частицы. Слабые телом странники сильны молитвой. Они не принадлежат одному месту, «не имут зде пребывающего града и грядущего взыскуют». Странничество — разновидность добровольной смерти ради Господа и дополнительный источник духовной силы. И вот они просят у Ильи воды напиться. Тот, из одного послушания, ступает деревянными ногами на землю и — чудо! медленно идет, не падает, к колодцу, приносит воды и пьет сам. С каждым глотком набирается силы. Дальше вы все знаете. Дальше Илья корчует пни и рубит деревья. Силу проверяет. Потом становится воином и защитником. И с помощью Бурушки-Косматушки он «утреню-то слушает во Муроме, а обеденку стоит в стольном Киеве».

Думается мне, что мы уже многое сделали, но еще больше должны сделать. Вот мы — сильный и умный народ — лежим на печи не от лени, не от мечты о дармовом счастье. Лежим и прислушиваемся — не зазвучит ли неподалеку бесхитростный мотив псалма из уст пилигримов. Нас должна поднять молитва и глоток воды из своего же колодца. Ну а тогда: «Прощай, матушка. Благослови меня, батюшка. Стонет земля и защиты просит. Поеду я. Пора потрудиться».

Тут вроде и сказке конец, но нет. Только сел Илья на Бурушку, прибежали девки да бабы с другого конца села. Кричат Илье: «Куда ты? Ложись опять на печь. Скоро всем счастье будет. Говорят, в наш пруд волшебных щук запустили, и те по-заморски разговаривают и все желания исполнить обещают, лишь бы ты на коня не садился. Ложись на печь».

Давно сказку народ сложил, давно ее рассказал, а до сих пор слова в воздухе звучат и смысл их не стареет.

Как было объявлено по официальным данным, первый космонавт СССР погиб 27 марта в 1968 году, в этот день у него проходил тренировочный полет вместе с летчиком Сергиным Владимиром.

Наша радость пасхальная — это радость о преображении всей нашей жизни в жизнь нетленную, в стремлении нашем к неумирающему добру, к нетленной красоте.

Мы празднуем ныне совершение величайшего таинства — Воскресения Христова, победу Жизнодавца над смертью. Наш Спаситель восторжествовал над злом и тьмою, и потому так ликующе-радостно пасхальное богослужение нашей Православной Церкви.

Верующие ожидали этой торжественной службы, готовя себя к ней в долгие недели Святой Четыредесятницы. И естественно, что теперь неизъяснимой радостью наполнены их сердца.

Глубочайший смысл Воскресения Христова в вечной жизни, которую Он даровал всем Своим последователям. И вот уже почти две тысячи лет они неколебимо верят не только в то, что Христос воскрес, но и в свое грядущее воскресение для вечной жизни.

Всего два слова! Но это дивные слова, выражающие неколебимую веру в отраднейшую для сердца человеческого истину о нашем бессмертии.

Он много раз говорил о Себе именно как о носителе жизни и воскресения, как источнике жизни вечной, нескончаемой для тех, кто будет верить в Него.

Христос воскрес! — и да возрадуется душа наша о Господе. Христос воскрес! — и исчезает страх перед смертью. Христос воскрес! — и наши сердца наполняются радостной верой, что вслед за Ним воскреснем и мы.

Праздновать Пасху — это значит всем сердцем познать силу и величие Воскресения Христова. Праздновать Пасху — это значит стать новым человеком. Празд-новать Пасху — это значит всем сердцем и помышлением благодарить и прославлять Бога за неизреченный дар Его — дар воскресения и любви.

И мы с вами в эти дни ликуем и радостно празднуем, восхваляя и прославляя подвиг победы Божественной любви.

Распахнем же сердца наши навстречу страдавшему, и умершему, и воскресшему нас ради. И Он войдет, и наполнит Собой и Светом Своим жизнь нашу, преобразив наши души. А мы, в ответ на это, с любовию устремимся за Ним по нашему крестному пути, ибо в конце его, несомненно, сияет и наше воскресение в жизнь вечную.

Праздновать Пасху — это значит стать новым человеком. Вот этого спасительного состояния наших душ, возлюбленные, я от всего сердца всем нам желаю!

Автобиография: Бакулин Мирослав Юрьевич , сын Юрия Степановича и Галины Дмитриевны Бакулиных, родился года после дождичка в четверг 17 мая 1967. Девять месяцев до этого Галина Дмитриевна и подумать не…

Как повествуют евангелисты, Господь Иисус Христос умер на кресте в пятницу, около трех часов после обеда, накануне еврейской Пасхи. В тот же день вечером Иосиф Аримафейский, человек богатый и благочестивый, вместе с Никодимом сняли с креста тело Иисуса, помазали его благовонными веществами, обвили полотном-плащаницей, как полагалось по еврейским традициям, и похоронили в каменной пещере. Эту пещеру Иосиф высек в скале для собственного погребения, но из любви к Иисусу уступил ее Ему. Эта пещера находилась в саду Иосифа, рядом с Голгофой, где распяли Христа. Иосиф и Никодим были членами Синедриона (верховного иудейского суда) и одновременно тайными учениками Христа. Вход в пещеру, где они погребли тело Иисуса, они заложили большим камнем. Погребение совершалось поспешно и не по всем правилам, так как в этот вечер начинался праздник иудейской Пасхи.

Несмотря на праздник, в субботу утром первосвященники и книжники пошли к Пилату и просили у него разрешения приставить ко гробу римских воинов, чтобы охранять гроб. К камню, закрывавшему вход в гробницу, приложили печать. Все это было сделано из предосторожности, так как они помнили предсказание Иисуса Христа, что Он воскреснет на третий день после Своей смерти. Так иудейские начальники, сами того не подозревая, подготовили неопровержимые доказательства последовавшего на следующий день воскресения Христа.

На третий день после Своей смерти, в воскресенье, рано утром, когда еще было темно и воины находились на своем посту у запечатанного гроба, Господь Иисус Христос воскрес из мертвых. Тайна воскресения, как и тайна воплощения, — непостижимы. Своим слабым человеческим умом мы понимаем это событие так, что в момент воскресения душа Богочеловека вернулась в Его тело, отчего тело ожило и преобразилось, став нетленным и одухотворенным. После этого воскресший Христос покинул пещеру, не отваливая камня и не нарушив первосвященнической печати. Воины не видели, что произошло в пещере, и после воскресения Христа продолжали сторожить опустевший гроб. Вскоре произошло землетрясение, когда Ангел Господень, сошедший с неба, отвалил камень от двери гроба и сел на нем. Вид его был, как молния, и одежда его была бела, как снег. Воины, испугавшись Ангела, разбежались.

В первый день Своего воскресения Господь несколько раз являлся Своим ученикам, которые прятались от преследований поодиночке и группами в разных частях Иерусалима. По церковному преданию, Христос сначала явился Своей Матери, чем утешил Ее материнскую скорбь. Потом Господь явился к женам-мироносицам, сказав им: «Радуйтесь!» Жены-мироносицы поспешили поделиться этой радостной вестью с апостолами. В тот же день Господь явился еще апостолу Петру и двум ученикам — Луке и Клеопе, шедшим в Еммаус. Вечером же Он явился всем апостолам, которые собрались, чтобы обсудить слухи о Его воскресении. Боясь иудеев, апостолы заперлись в одном из домов Иерусалима,  в Сионской горнице, где была совершена Тайная вечеря и где через семь недель после Пасхи Дух Святой сошел на апостолов.

Где пребывал Господь Своей душою после того, как Он умер? По верованию Церкви, Он сошел в ад со Своей спасительной проповедью и вывел оттуда души уверовавших в Него (1 Пет. 3, 19).

Икона Воскресения Христа изображает именно схождение Христа во ад и чаще всего находится посреди храма весь церковный год. Образно это рассказ о сошествии Христа во ад, как Он душою человеческой сошел туда, куда каждая душа сходила с тех пор, как человек пал. Ад широко раскрылся, чтобы уловить человека, и оказался лицом к Лицу с Богом, душой Человеческой, пронизанной Божеством, сияющим Божеством. Победа была одержана, и, как говорит свт. Иоанн Златоуст, «мертвый не един во гробе». Любовь Божественная сразилась со смертью и приняла смерть. Смерть как бы раскрылась для того, чтобы поглотить Божественную Любовь и была этой Любовью преображена.

Одежда Христа кроваво-красного цвета, ибо Кровь Иисуса Христа очищает нас от всякого греха. Одежды Христа развиваются — Он является во ад подобным молнии, огнем очищая всякий грех. Исходящего во ад Христа окружает собор ветхозаветных святых: Иоанн Предтеча, как завершение сонма пророков, праведный разбойник Рах, распятый со Христом, Симеон Богоприимец, царь Давид, Моисей.

Под ногами Христа разрушенные врата ада, сложенные крестообразно. Во тьме адской мы видим ключи и замки — орудия пыток, которые теперь не имеют власти над сонаследниками Христа, христианами. Христос наклонился и протягивает руку первому человеку, Адаму, через которого вошел в мир грех. Адам и жена его Ева восстают из гробов и протягивают к Спасителю руки. Христос Своею крестною мукой искупил грех Адама, и Он крепко держит Своей рукой расслабленную кисть Адама, который не может сам держаться за Христа. Этот образ — держащая рука Христа за расслабленное запястье — яркий образ нашего спасения. Души, как и прежде, попадают в ад, но теперь из ада есть дверь в Царствие Небесное. Эта дверь — Христос. Он протягивает нам, падшим, Свою руку. И если довериться, протянуть руку, то не оступимся и не пропадем.

Великая суббота – это последний день перед Пасхой, который наполнен как скорбью, так и радостью: Церковь вспоминает телесное погребение Христа и Его сошествие в ад, но при этом богослужения уже полны предпасхальным ликованием.

Важность и особенность Великой субботы в том, что, как отмечается в церковной литературе, с одной стороны это день, когда Иисус Христос лежал во гробе, с другой — это то время, когда совершается победа

В день Великой субботы Иосиф из Аримафеи, член синедриона, пришедши к Пилату, стал просить у него тело Иисуса для погребения. По обычаю римлян, тела распятых оставались на крестах и становились добычей птиц, но с разрешения начальства можно было предавать их погребению. За таким разрешением к Пилату пришел один из членов синедриона, Иосиф из Аримафеи, тайный ученик Христа: он приобрел плащаницу (специальное дорогостоящее полотно) и попросил у Пилата выдать ему тело Христа.

Разрешение было получено, тело Христа завернули в плащаницу – и поместили в пещере в саду Иосифа, находившемся недалеко от Голгофы.

Фарисеи знали слова Христа о Его воскресении, и опасаясь, что Апостолы похитят Тело Христа и скажут народу, что Он воскрес, выпросили у Пилата стражу, приставили к гробу и гроб запечатали.

На утрени Великой Субботы, после Великого славословия, Плащаница при пении: «Святый Боже…» обносится вокруг храма. Затем, по внесении Плащаницы в храм, она подносится к открытым царским вратам, в знак того, что Спаситель неразлучно пребывает с Богом Отцом и что Он Своими страданиями и смертью снова отверз нам двери рая. Певчие в это время поют: «Благообразный Иосиф…»

Когда Плащаницу положат на место посредине храма, тогда произносится ектения и читаются: паремия из книги прор. Иезекииля о воскресении мертвых;

Божественная Литургия в этот день бывает позже, чем во все другие дни года и соединяется с Вечернею.

Богослужения Великой субботы сохранили ряд характерных черт раннехристианского богослужения. Поскольку раньше в этот день единственный раз в году совершалось крещение оглашенных, на богослужении присутствуют многочисленные ветхозаветные чтения. После малого входа и пения «Свете тихий…» начинается чтение 15-ти паремий, в которых собраны важнейшие ветхозаветные прообразы и пророчества о спасении людей Страданиями и Воскресением Иисуса Христа.

Собрание паремий Великой субботы отрывается повествованием из книги Бытия (Быт. 1, 1-13)о сотворении мира. Этот отрывок вводит нас в Священную историю, напоминая нам о совершенстве созданного Богом мироздания. Второе чтение — из пророчества Исаии, — сразу переводит наш взор из «альфы» истории творения в «омегу» Царства Божия,пришедшего в силе Воскресением Христовым (Ис. 60, 1-16). Далее вспоминаются установление Ветхозаветной Пасхи (Исх. 12, 1-11), живописующее страдания совершенного Агнца-Христа. После чего следует яркий образ смерти, тридневного погребения и дивного Воскресения Мессии — повествование о пророке Ионе. Удивительно образное и проникновенно назидательное повествование книги пророка Божия Ионы, вошло в богослужебный обиход без каких бы то ни было сокращений. Вся книга полностью является четвертой паремией вечерни Великой субботы. Далее следует отрывок из книги Иисуса Навина (Нав. 5, 10-15) с образом святой земли – одновременно Церкви Христовой и Небесного Отечества, куда вводит нас Сын Божий своим Воскресением. Повествование о переходе через Чермное море Израильского народа во главе с Моисеем, будучи один из самых ярких эпизодов Священной истории, является удивительно точным образом избавления от рабства и вхождения в новую жизнь. Отрывок из книги Исход (Исх. 13-15), содержащий повествование об этом чудесном избавлении, составил шестое Ветхозаветное чтение этого дня. Седьмой паремией является фрагмент из книги пророка Софонии, который посвящен призыву возрадоваться избавлению дарованному Богом людям Его, ибо «отъял Господь неправды» наши и «воцарился посреди» нас (Соф. 3, 8-15). Отрывок из третей книги Царств (3 Цар. 17, 8-23) о воскрешении пророком Илией сына вдовицы из Сарепты Сидонской, будучи явным прообразом избавления от смерти Воскресением Христа, прекрасно дополняет череду Ветхозаветных чтений Великой субботы. Далее вновь «Ветхозаветный евангелист» пророк Божий Исаия (Ис. 61, 10-11; 62, 1-5) неповторимыми и вместе с тем понятными образами изображает тот великий дар спасения. которые предоставляет нам Господь Свои Воскресением. Следующее чтение составляет повествование о жертвоприношении сына патриархи Авраамом (Быт. 22, 1-18). Искренняя вера и преданность Авраама, и особенно покорность Исаака, которого воспринимали как образ истинной Жертвы – Христа, удивительно вписывается в череду паремий Великой субботы. Пророчество Исаии «о благоприятном времени» (Ис. 61, 1-9), вновь устремляет наш взор на дивные плоды спасения, которые стали доступны человеческому роду Воскресением Христа. Еще одним ярким образом победы над смертью является воскрешение пророком Елисеем сына самонитянки, содержащееся в четвертой книге Царств (4 Цар. 4, 8-37). Пророк Исаия, предвещая истинное избавление, указывает на призвание людей своих к блаженному Царству правды (Ис. 63, 11-19; 64, 1-5). Предпоследним чтением является отрывок из книги пророка Иеремии (Иер. 31. 31-34), который предвещает Новый Завет Бога со своим народом, когда «в сердцах людей будет написан закон Божий и не будут больше учить друг друга, ибо все будут знать Господа». И наконец, последней паремией Великой субботы завершающей проникновенную череду Ветхозаветных образов победы над адом, является фрагмент из книги пророка Даниила (Дан. 3, 1-85) об избавлении из печи Вавилонской трех отроков Анинии, Азарии и Мисаила. В завершении этого чтения звучит проникновенная песнь отроков с припевом «Господа пойте и превозносите во вся веки», которая вводит в торжественное прославление Воскресшего Христа чему посвящены следующие сразу же за паремиями Апостольское и особенно Евангельское чтение.

Неповторимый мир Ветхозаветных повествований, собранных в чтениях Великой субботы, особенным образом готовит душу к принятию вести об избавлении мира Воскресшим Христом от власти диавола. Потому такое внимание уделяется на первом пасхальном богослужении чтениям из Ветхого Завета —  подлинного «детоводителя нашего спасения».

После паремий и Апостола предначинается праздник Воскресения Христова. На клиросе начинают протяжно петь: «Воскресни, Боже, суди земли, яко Ты наследиши во всех языцех…», а в алтаре в это время черные одежды престола и священнослужителей сменяются на светлые, так же и в самом храме черные облачения заменяются светлыми. Это — изображение события, что мироносицы рано утром, «еще сущи тме», видели при гробе Христовом Ангела в светлых ризах и слышали от него радостное известие о воскресении Христа.

После этого пения диакон в светлом облачении выходит на середину храма и перед Плащаницею, чтением Евангелия, возвещает людям о Воскресении Христовом.

Затем Литургия Василия Великого продолжается обычным порядком. Вместо Херувимской песни поется песнь: «Да молчит всяка плоть человеча»… Вместо «Достойно есть» поется: «Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе»… Запричастный стих: «Воста, яко спя Господь, и воскресе спасаяй нас».

А в смерти Христовой прошло и еще самое страшное – то мгновение Богооставленности, которое заставило Его в ужасе воскликнуть: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил?..

Бывает, стоим мы у постели только что умершего человека, и в комнате чувствуется, будто воцарился уже не земной мир – мир вечный, тот мир, о котором Христос сказал, что Он оставляет Свой мир, такой мир, какого земля не дает… И так мы стоим у гроба Господня. Прошли страшные страстные дни и часы; плотью, которой страдал Христос, Он теперь почил; душою, сияющей славой Божества, Он сошел во ад и тьму его рассеял, и положил конец той страшной богооставленности, которую смерть представляла собой до Его сошествия в ее недра. Действительно, мы находимся в тишине преблагословенной субботы, когда Господь почил от трудов Своих.

И вся Вселенная в трепете: ад погиб; мертвый – ни един во гробе; отделенность, безнадежная отделенность от Бога побеждена тем, что Сам Бог пришел в место последнего отлучения. Ангелы поклоняются Богу, восторжествовавшему над всем, что земля создала страшного: над грехом, над злом, над смертью, над разлукой с Богом…

И вот мы трепетно будем ждать того мгновения, когда сегодня ночью и до нас дойдет эта победоносная весть, когда мы услышим на земле то, что в преисподней гремело, то, что в небеса пожаром поднялось, услышим это мы и увидим сияние Воскресшего Христа…

Вот почему так тиха литургия этой Великой Субботы и почему, еще до того как мы воспоем, в свою очередь, “Христос воскресе”, мы читаем Евангелие о Воскресении Христовом. Он одержал Свою победу, все сделано: остается только нам лицезреть чудо и вместе со всей тварью войти в это торжество, в эту радость, в это преображение мира… Слава Богу!

Слава Богу за Крест; слава Богу за смерть Христа, за Богооставленность Его; слава Богу за то, что смерть уже не конец, а только сон, успение… Слава Богу за то, что нет больше преград ни между людьми, ни между нами и Богом! Его Крестом, Его любовью, Его смертью, сошествием во ад и Воскресением и Вознесением, которого мы будем ждать с такой надеждой и радостью, и даром Святого Духа, Который живет и дышит в Церкви, все совершено – остается нам только принять то, что дано, и жить тем, что нам от Бога даровано! Аминь.

Материалы интернет-журнала «Русская неделя» и материалы форума Вы можете цитировать, использовать и публиковать по собственному усмотрению. При этом ссылка на сайт журнала

Теги: монастырь, май, русская, неделя, великая, суббота, страстной, седмицы, в, день, великой, субботы, иосиф, из, аримафеи, член, синедриона, пришедши, к, пилату, стал, просить, у, него, тело, иисуса, для, погребения, по, обычаю, римлян, тела, распятых, оставались, на, крестах