храм Корейша Иван Яковлевич Смерть и дальнейшее почитание

Домашняя | Галерея | храм | 1108

храм Корейша Иван Яковлевич Смерть и дальнейшее почитание

Смоленск (по другим данным, село Иньково Поречского уезда Смоленской губернии), Российская империя

провидец, описанный в произведениях русской классической литературы Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым, А. Н. Островским, Н. С. Лесковым

Точных данных о месте рождения Ивана Яковлевича Корейши не имеется. Известно, что он родился в семье священника Смоленской губернии Якова Корейши. Яков Корейша стал священником села Иньково Поречского уезда Смоленской губернии, отказавшись от дворянского звания. Позднее он священствовал в самом Смоленске, где и скончался, будучи похоронен в Спасо-Преображенском Авраамиевом монастыре.

Большинство биографов Корейши, за исключением автора «Жития блаженного Иоанна Яковлевича Корейши, черкизовского Христа ради юродивого» Р. А. Наумова, сходятся в том, что Иван Яковлевич не ограничился обучением в семинарии и поступил в духовную Академию, не уточняя, в какую именно, и какое-то время получал образование там.

Так или иначе, но после окончании семинарии Корейша, отказавшись принять сан священника, несколько лет преподаёт (по утверждению «Русского биографического словаря» А. А. Половцова) в той же самой Смоленской семинарии, а по указанию Р. А. Наумова, два года работает учителем в Поречском училище, где он знакомится с духовным наставником своих старших братьев протоиереем Успенским. Видимо, не без влияния Успенского в душе молодого человека готовится какой-то перелом. Он решает сменить стезю учителя на стезю странника, паломника. Но при этом молодой человек руководствовался и какими-то собственными соображениями. В отказе от священнослужения и преподавания современный биограф усматривает первые шаги к подвигу юродства.

Таким образом, 7 мая 1806 года, ни с кем не попрощавшись, без вещей и без денег Иван Яковлевич покидает духовное училище и отправляется из Поречья паломником в Соловецкий монастырь, куда прибывает к концу сентября того же года. Строгость монашеской жизни производит на него неотразимое впечатление, и Иван Яковлевич до июня 1807 года живёт в Соловецкой обители иноком. Затем его страннический путь лежит в Киево-Печерскую лавру, и после двух лет паломничества к соловецким и киевским святыням он решает возвратиться домой, но на обратном пути перед Могилёвом его настигает болезнь. Полтора месяца тяжёлого недуга меняют его планы. Корейша даёт обет не возвращаться домой, не совершив богомолья в пустыни Нила Столбенского, что находится в Тверской губернии. Достигнув её 16 сентября 1808 года, Корейша снова опасно заболел и исцелился лишь благодаря мощам преподобного Нила.

Вернувшись исцелённым к себе на постоялую квартиру, он говорит своей хозяйке: «Да! Ныне несли меня на руках и в церкви усадили, а через пятьдесят три года опять понесут и уж уложат в церкви». По мнению биографов, это было первое его пророчество, касавшееся его смерти через 53 года.

Поселившись в Ниловой пустыни, Корейша стал свидетелем распри между монахами из-за распределения пожертвований монастырю. Братия во главе с настоятелем обвиняла монастырского казначея в расхищении общих денег, тогда как казначей клятвенно уверял всех в своей невиновности. Неожиданно за казначея вступился Иван Яковлевич: «Не на лица зряще судите, а сотворите суд правый и позовите Андрея!» Вызванный на дознание иеродьякон Андрей вдруг признал свой грех, покаялся перед братией и был наказан настоятелем наложением епитимии. Этот случай принёс Корейше уважение братии и настоятеля. В 1809 году

По возвращении домой Корейша за неимением средств к существованию вынужден вернуться к преподаванию. Работа в местном училище тяготит его. В конце концов, он навсегда оставляет это занятие и поселяется в заброшенной бане на огородах, где находит себе пропитание и обретает желанное уединение. Аскетичное существование дополняется горячими молитвами, пением духовных псалмов, в том числе собственного сочинения. Особенно часто он любил петь ломоносовское переложение четырнадцатого псалма:

Необычный поступок Корейши вызвал любопытство многих смоленских жителей. Городская молва быстро наделила его репутацией юродивого и блаженного, к нему начал стекаться народ, кто в поисках духовного наставления, кто из желания узнать свою судьбу, а кто и из праздного интереса. В результате добровольное отшельничество обернулось для Корейши обременительным для него «паломничеством» сограждан. Сначала он терпеливо принимал всех приходящих к нему за советом и духовным напутствием, но поскольку большую часть обращавшихся к нему обывателей интересовала не духовная премудрость, а суетные бытовые вопросы, над дверями отшельника появилась надпись о том, что тот принимает к себе не всех входящих, а всех вползающих к нему на четвереньках.

В это же время за Корейшей начали замечать и другие странные поступки: «безумные» выкрики, ни на чём не основанные обвинения им в краже, бессмысленное бормотание и т. д. Но не все земляки Корейши поверили в его сумасшествие. Те, кто его хорошо знал, полагали его безумие нарочитым, симулятивным, имевшим целью спровоцировать отчуждение вокруг себя, стремлением к затворничеству.

По другой легенде, затворник жил не в шалаше, который соорудил себе сам, а в лесной избушке, которую ему построили крестьяне, нашедшие его случайно в лесу ковыряющим палкой землю.

Согласно ещё одной версии, живя в Смоленске, юродивый ночевал либо в церковной сторожке, либо на церковной паперти. Зачастую его приглашали к себе в дом купцы, предполагая, что его присутствие приносит счастье. Они поили его чаем, в то время ещё деликатесным, угощали булками, взяв которые, он разбрасывал впоследствии по площади, объясняя это тем, что хлеб необходим для птиц и собак — Божьих тварей; чай он иногда выпивал, а иногда усиленно дул на чашку до тех пор, пока не выдувал весь и выходил из-за стола, не проронив ни слова. Последнее обстоятельство рассматривалось горожанами как дурное предзнаменование. Однажды прозорливца спросили: выживет ли девочка, находившаяся в горячке? Блаженный внимательно взглянул на ребёнка, зажёг свечку, задул, вновь зажёг и повторил это трижды. Знаки юродивого истолковали как предзнаменование скорой смерти, что вскоре и произошло.

Среди других особенностей ясновидящего называли также способность угадывать дом, который посетила смерть. Не извещаемый никем прорицатель приходил неожиданно в такую семью, читал заупокойные молитвы и после также внезапно уходил, не беря себе никакой мзды. Таким образом, само таинственное появление провидца истолковывалось многими как предвещание знаменательных событий свыше.

Наступила зима 1811 года. В очередной раз крестьяне, приносившие хлеб юродивому чудотворцу, напомнили ему о том, что тот одевается не по погоде, на что в ответ услышали: «Подождите год-годик, и жарко будет, и мерзнуть станете». В войну 1812 года Смоленск оказался на оккупированной французской армией территории. Корейшу встречали бродившим по опустевшему городу, вымаливающим милостыню, которой он не забывал поделиться с такими же, как и он, обездоленными бродягами. Иван Яковлевич помогал разрозненным русским ополченцам, рассеянным по смоленским лесам, вселял уверенность в близость победы русской армии. Есть сведения, что точно также позднее юродивый оказывал христианское милосердие и отступавшим частям французов, поскольку его видели бредущим в арьергарде наполеоновской армии, от которой по другим источникам бедолаге приходилось выслушивать немало шуток в свой адрес. Казачьим разъездом он был задержан и доставлен в штаб для дознания в качестве вражеского лазутчика, но вскоре недоразумение выяснилось, и убогий заступник некогда непобедимой армии Наполеона благодаря ходатайству хорошо его знавших смолян был с Богом отпущен.

Существуют две легенды о том, как Иван Яковлевич Корейша был признан помешанным. Каждая из них бытует в нескольких вариантах. Ещё накануне войны 1812 года

Ответ Корейши, отличаясь в деталях, был отрицательным. Бедной вдове он сказал следующее о богатом женихе-чиновнике: «Не верьте ему! Какое венчание? Он женат, и у него двое детей дома!» Ответ помещику гласил: «Дурно с арестантом в Сибири — вор вором и будет». Ответ невесте: «Разбойники! Воры! Бей! Бей!»

Дальнейшее развитие событий происходило следующим образом (не исключено, что речь идёт о разных апокрифах): вдова задала чиновнику вопрос о жене и детях, оставленных в Санкт-Петербурге, после чего незадачливый жених пришёл в смятение и вынужден был ретироваться. Перед ним были закрыты двери и других смоленских семей, чьи дочери были на выданье. Опозоренный на весь город чиновник в бессильной злобе бесславно покинул Смоленск. Перед отъездом из губернии чиновнику удаётся выяснить причину своего фиаско. Раздосадованный неудачей обольститель поклялся жестоко расквитаться с «огородным пророком» и будто бы действительно искалечил чересчур прозорливого юродивого, переломав ему ноги.

Затем влюбчивый сановник прибег к своему служебному положению инспектора и подал прошение о том, что в инспектируемом им губернском Смоленске обнаружен буйный помешанный, представляющий опасность для местного гражданского населения, за действиями которого не осуществляется необходимого контроля, а безумные речи самозванного оракула вселяют смуту среди необразованных обывателей, вводя их в искушение и суеверие, опорочивая власть и её добропорядочных представителей. Автором прошения предлагалось во избежание халатной беспечности изолировать сумасшедшего в соответствующем учреждении. При этом сам источник, который повествует об этом эпизоде в жизни провидца, не считает его вполне достоверным

В вариантах предания с военным дело заканчивается жалобой от обиженного жениха смоленскому губернатору, переломом ног Корейши и отправкой его в сумасшедший дом. Несостоявшийся жених впоследствии, по предсказанию юродивого, оказывается вором, а несостоявшаяся невеста покидает мир, уйдя в монастырь, где становится игуменьей, и оттуда затем она в течение двадцати лет ведёт переписку со своим разлучником — Иваном Яковлевичем Корейшей

В варианте офицера-жениха и отца-помещика существуют важные уточнения. Там тоже не обошлось без увечья Корейше от военного, но добавляется, что пророческое предсказание сбылось уже после кампании 1812 года, а покалечивший его офицер поплатился, в конце концов, судом за растрату казённых денег (он был полковым казначеем) и ссылкой на сибирскую каторгу, наказанный лишением всех чинов и прав состояния. Изувеченный блаженный был найден местными жителями в лесу окровавленным и отвезён в городскую больницу Смоленска, где находился на излечении четыре месяца, пока не вышел из неё в день оккупации города французами. Такова была цена некоторых предсказаний смоленского страстотерпца

Существует и более достоверная версия водворения Ивана Яковлевича Корейши в больницу

Однажды пафос обличителя и прорицателя обратился именно на того вельможу, который занимался распределением выделенных казной Смоленску средств. Когда тот проходил по центральному городскому бульвару, Корейша остановил его со словами: «Что ты спесивишься? Ты награждён за смерть — десятки повымерли», — и показал на орден, висевший на нём. Такое прямодушие покоробило и оскорбило сановника. Он распорядился задержать правдолюбца, поместить его в городскую тюрьму до решения суда о дерзком наговоре на государственного служащего. Свидетели этого происшествия попытались вступиться за юродивого, но власти решили до выяснения всех обстоятельств дела и во избежание рецидивов изолировать сомнительного пророка от общества.

Пребывание юродивого в тюрьме вызвало недовольство горожан, поскольку уже в то время он пользовался любовью, уважением и предметом своеобразной гордости смолян. Иван Яковлевич был доставлен в Смоленское губернское управление для освидетельствования. На вопросы чиновников он отвечал в своей только ему присущей манере, то есть несколько уклончиво, порой невнятно, аллегорично, о себе рассказывая в третьем лице. Чиновникам этого было вполне достаточно, чтобы признать его невменяемым и на основании Указа Смоленского губернского правления от 4 (17) февраля 1813 года направить в городскую больницу Смоленска, ту самую, где по преданию он уже находился за полгода до этого с переломом ног.

Данный Указ категорически предписывал исключить контакты больного с посетителями, однако все меры властей привели к обратному результату, увеличив сочувствие к «пострадавшему за правду» блаженному. Желающие навестить городского чудотворца находили любой способ, чтобы проникнуть в больницу. Репутация неустрашимого мученика, пророка, обличителя мздоимцев и казнокрадов только увеличивалась день ото дня. Ропот негодования против действия властей, массовые подкупы больничного персонала с целью допуска к опальному юродивому привели к тому, что в июне 1815 года Смоленское губернское правление вынуждено было отменить Указ о недопуске посетителей к Корейше. «Проблема Корейши» на несколько лет становится одной из ключевых для губернских властей. Держать Корейшу в обычной больнице более не представлялось возможным, а специализированной психиатрической лечебницы в маленьком провинциальном Смоленске не существовало. Слухи о необыкновенном юродивом уже давно донеслись до столицы, откуда начали поступать запросы на действия местных чиновников.

Смоленским властям не оставалось ничего другого, как найти способ избавиться от ненавистного больного. С этой целью в октябре 1816 года смоленский гражданский губернатор обратился с отношением к московскому военному генерал-губернатору

Вот как несколько меланхолично, но не без своеобразного юмора и поэзии описывает в третьем лице своё скорбное путешествие из Смоленска в Москву сам Корейша

Когда суждено было Ивану Яковлевичу переправляться в Москву, то ему предоставили и лошадь, но только о трёх ногах, четвёртая была сломана. Конечно, по причине лишения сил, несчастное животное выдерживало всеобщее осуждение, питаясь более прохладою собственных слёз, нежели травкою. При таком изнурённом её положении мы обязаны были своей благодарностью благотворному зефиру, по Божьему попущению, принявшему в нас участие. Ослабевшая лошадь едва могла передвигать три ноги, а четвертую поднимал зефир и, продолжая так путь, достигли мы Москвы, а октября 17 взошли и в больницу. Это начало скорбям. Возчик мой передал обо мне обвинительный акт, и в тот же день, по приказу строжайшего повеления, Ивана Яковлевича опустили в подвал, находящийся в женском отделении. В сообразность с помещением дали ему и прислугу, которая, по сердоболию своему, соломы сырой пук бросила, говоря: чего же ему ещё? Дорогой и этого не видал; да вот еще корми его всякий день, подавай воды с хлебом, а в бане жил, что ел? Погоди, я сумею откормить тебя — у меня забудешь прорицать!

Весь остаток своей жизни, почти сорок четыре года, провёл Корейша в стенах лечебного учреждения, которое в разные годы называлось

Лечения как такового в этом «сумасшедшем доме» не осуществлялось, а если и осуществлялось, то своими методами, которые оставил в своих описаниях главный врач больницы доктор Кибальтиц (Кибальчич), оно вселяло в несчастных ещё больший страх: пиявки к вискам или к заднему проходу, холод на голову, кровопускание, рвотный винный камень, различного рода слабительные (белена, сладкая ртуть), прожоги на руках (cauteres) и т. д.

По мнению историков Преображенской больницы, в первые годы своего существования (доллхауз существовал с 1792 года, а в своём новом здании с 1808 года) заведение представляло собой самую горькую и безотрадную картину русской неурядицы. Это было что-то среднее между безобразной тюрьмой и грязной ночлежкой. В этих условиях там были вынуждены содержаться больные, полураздетые и полуголодные. Буйные больные приковывались цепями к столбам и в таком положении оставались по нескольку месяцев. Печи не топились, разбитые стёкла заклеивались бумагой, спали вповалку на грязных подстилках в палатах, коридорах и на лестницах, тюфяков не было. Продовольствие доставлялось на пожертвования местного купечества и в значительной мере оседало у персонала

Прежний Указ Смоленского губернского правления о запрещении посещения юродивого вдруг снова обрёл прежнюю силу, поэтому Корейша содержался изолированно от остальных больных, но особого «помешательства» не проявлял, если таковым не считать желание самоизнурения, которое, по словам смотрителя Боголюбова и священника Екатерининского Богадельного дома, проявлялось в ежедневном разбивании молотком камней и стекла, доставлявшихся в лечебницу по его просьбе, — таким образом он якобы изгонял бесов, въявь «сокрушая» людские пороки. Спать Иван Яковлевич сразу же привык на голом полу и ничем не укрываясь (наблюдения о поведении юродивого в Смоленской больнице биографам неизвестны). Любопытную манеру принятия им пищи отмечают многие очевидцы: приносимую ему на завтрак, обед, ужин еду он смешивал в виде месива и в таком виде ел сам и угощал ею окружающих

Не замедлили себя ждать и другие необъяснимые происшествия со смоленским чудаком. На третий день после поступления Корейши в лечебницу смотритель Боголюбов намеревался спросить Ивана Яковлевича о своей больной дочери, но тот упредил его с вопросом: «Ох, больно, жалко! Ох, корь, корь — три дня помечется, повысыпит — на третий день здоровье». Диагноз кори был подтверждён лечащим врачом через два часа, правда, выздоровление наступило на девятый день. Опять же со слов Боголюбова, 19 февраля 1819 года Корейша позвал смотрителя к себе в палату и, когда Боголюбов вошёл, закричал на него: «Прими странника в дом!» Вечером к больнице подъехал посетитель, оказавшийся родным братом блаженного, протоиереем города Павловска Павлом Корейшей. Не видя и не слыша своего брата из-за запертой двери, Иван начал стучать в дверь и звать Павла по имени. Дежурный служитель рассказал больничному персоналу и своим близким этот случай, те разнесли новость по всей Москве, в конце концов, повторилась та же самая история, что и в Смоленске: к юродивому потянулись толпы любопытных. Больничный надзиратель Иголкин впускал паломников после врачебного обхода с чёрного хода по одному, собирая с посетителей мзду за получасовой визит. Так продолжалось с 1822 по 1828 год

В числе любопытных оказалась и жена московского генерал-губернатора Д. В. Голицына Татьяна Васильевна Голицына. Вопрос, который она задала юродивому, был следующий: «Где находится в настоящее время муж мой?» Иван Яковлевич назвал ей дом. Приехав домой, княгиня Голицына переговорила с князем и убедилась в правоте Корейши. Это происшествие имело благоприятные для Ивана Яковлевича последствия. Кончилось одиннадцатилетнее «лечение строго режима», контроль за посетителями Корейши (и за предпринимательством надзирателя Иголкина) ослаб. Ревизия 1828 года выявила факты недобросовестности и беззакония со стороны персонала больницы, руководимого Зиновием Ивановичем Кибальчичем

При Саблере больница преобразилась. Изучив состояние дел в лечебнице, главный врач распоряжается перевести пациентов из подвала наверх, обновляется медперсонал, в 1832 году начинается

Видя феноменальную популярность Корейши и отдавая себе отчёт в тщетности попыток ограничить доступ к нему, Саблер решает узаконить свободные посещения юродивого. С этой целью он обращается с ходатайством к генерал-губернатору Дмитрию Владимировичу Голицыну и в 1833 году такое разрешение получает. В этом году было официально утверждено новое положение о Доллхаузе. Согласно этому положению в больнице был разрешён платный доступ посторонних посетителей к Ивану Яковлевичу Корейше, цена устанавливалась двадцать копеек серебром. Вырученные средства (а их было собрано за всё время нахождения в больнице Ивана Яковлевича несколько тысяч рублей) направлялись на благоустройство больницы (музыкальные инструменты и даже бильярд), улучшение питания, обеспечение лекарствами больных. Таким образом, Корейша стал первым в истории «коммерческим» больным, принося доход лечебному заведению не в виде платы за своё содержание (средства на это отпускались из казны), а самим фактом своего нахождения в больнице, которая обрекла его на пожизненное пребывание там

Сделавшись теперь уже московской достопримечательностью, юродивый попросил, чтобы с малоимущих посетителей денег не брали совсем, наоборот, он делился с ними приношениями богатых. Состоятельным визитёрам, желавшим жертвовать лично ему, Корейша показывал на общую больничную кружку, демонстрируя тем самым своё бескорыстие и нетребовательность

Его нетребовательность к себе граничила с полной нечистоплотностью. Палата, где находился больной, была необыкновенно грязная, при этом, по настоянию Ивана Яковлевича, она почти никогда не убиралась, а нечистотам юродивого находилось самое разнообразное применение

В этом же описании Корейша предстаёт плешивым, с остатками курчавых волос вокруг лысины. Напротив его лежанки располагался диван для посетителей. У дверей, перед входом в палату, стояла кружка для пожертвований больнице. Общение с посетителями происходило либо обменом записками, либо обычными репликами, но в любом случае вопрошающий не был застрахован от невнятного, «тёмного» ответа, гости зачастую слышали глухое, бессвязное бормотание или просто ответ невпопад. Биографы рассказывают, что юродивый мог порой грубо издеваться над своими гостями: молодых девушек посадить к себе на колени, а пожилым женщинам говорить скабрезности, заворачивать им платья, облить или обмазать их, кидался всем, что попадалось под руку, или наоборот заставлял посетителей убирать за собой, а то и просто вываливал еду гостю на голову. Заезжий доктор был крайне удивлён увиденным: «Странно, что такой грязный человек, вызывающий омерзение, был объектом поклонения». Но посетительниц Корейшы не смущала подобная экстравагантность, наоборот, всё происходящее они понимали по-другому, пытаясь отыскать в эксцентрических выходках блаженного подлинный аллегорический смысл

Поскольку мочился Иван Яковлевич под себя, то санитары вынуждены были посыпать его отправления песком. Песок этот считался целительным в среде почитательниц Ивана Яковлевича, которые его утилизировали в надежде излечения от всевозможных заболеваний. Позднее, уже после смерти чудотворца, чтобы не разочаровывать приходящих издалека за целебным песком посетителей, находчивые сторожа наладили изготовление «целебного песка» собственными средствами и продавали как настоящий. Суеверие было настолько сильным, что покупатели, не замечая подмены, по-прежнему находили целебные свойства в этом песке.

В его палате стены уставлены множеством икон, словно часовня какая… Направо в углу, на полу, лежит Иван Яковлевич, закрытый до половины одеялом. Он может ходить, но несколько лет уж предпочитает лежать. На всех других больных надето бельё из полотна, а у Ивана Яковлевича из темноватого ситца. И этот тёмный цвет белья, и обычай Ивана Яковлевича совершать все отправления, как-то: обеды, ужины (он всё ест руками и об себя обтирается) — всё это делает из его постели какую-то тёмно-грязную массу, к которой трудно подойти. Лежит он на спине, сложив руки на груди. Ему около 80 лет. Лоб высокий, голова лысая, лицо какое-то придавленное и так неприятно, что у меня не достало духу его рассмотреть. Он молчит или почти не отвечает на все предлагаемые ему вопросы…

Особенное положение Корейши как больного подчёркивалось администрацией больницы не только ситцевым бельём, но и специально отведённым для него прислужником по имени

И. Г. Прыжов упоминает также о том, что юродивому не была запрещена за обедом и ужином водка. Под старость, когда прорицатель не мог уже самостоятельно писать записки своим посетителям, это за него делал специально приставленный к нему богадельный дьякон, который в то же время собирал материалы для будущего жития блаженного

В то же время биограф Корейши А. Ф. Киреев свидетельствует о том, что юродивый не был лишён юмора, примеры которого он приводит в своей книге

Ежедневно блаженного посещали до 60 посетителей («Новый энциклопедический словарь Брокгауза» называет цифру в 100 человек), преимущественно женщины, монотонное пророчествование о женихах, младенцах, болезнях, покражах и природных катаклизмах утомляло провидца. Поэтому, будучи уже глубоким стариком, не представлявшим никакой опасности для окружающих, Корейша по просьбе своей племянницы диаконицы Марии обратился с ходатайством о собственном освобождении из больницы. Быть может, он и сам не рассчитывал на положительный ответ, но когда разрешение было получено, Иван Яковлевич категорично заявил: «Никуда идти не хочу, а тем более в ад»,

Под конец жизни известность Корейши стала общероссийской, о нём писали газеты и журналы, на поклонение «московскому пророку» приезжали со всех концов страны

За несколько дней до смерти он простудился и сильно кашлял (по другой информации, Иван Яковлевич умер от водянки)

Московский митрополит Филарет (Дроздов), узнав о смерти блаженного, спросил: «Что, скончался труженик?» Затем, прослезившись и перекрестившись, сказал во всеуслышание: «Помяни его Господи во Царствии Твоем». Филарет принялся выяснять предсмертную волю Ивана Яковлевича для того, чтобы решить вопрос о месте его захоронения, на что ему было доложено, что однажды угодник, воздев руки кверху, воскликнул: «Вижу отца Леонтия в неприступном свете» (речь шла о его бывшем духовном ученике, иеромонахе Покровского монастыря). Филарет истолковал эти слова блаженного как желание быть похоронённым в Покровском монастыре, после чего были сделаны необходимые приготовления и выкопана могила. Это решение митрополита Филарета порадовало настоятеля и всю братию монастыря.

Однако тела старца не могли похоронить пять дней, поскольку сразу несколько обителей претендовали на право похоронить его у себя. Предлагалось похоронить блаженного или на родине в Смоленске, или в Алексеевском женском монастыре. В дело вмешался некто полковник Заливкин, которому удалось уговорить Филарета разрешить похоронить тело Ивана Яковлевича в селе Черкизове, при этом полковник полностью взял на себя все расходы по захоронению. Причина усердия Заливкина состояла в том, что ему, бывшему ревностному католику, Корейша трижды являлся в видениях, после чего Заливкин (Заливский) принял православную веру и впоследствии был миропомазан самим митрополитом Филаретом

Другой весомой причиной решения митрополита была просьба племянницы блаженного — Марии, бывшей замужем за дьяконом храма Ильи Пророка в Черкизове. Биограф сообщает, что гроб с телом покойного юродивого из больницы был вынесен с чёрной лестницы в сопровождении В. Ф. Саблера и прочего персонала во избежание осложнений со стороны душевнобольных, считавших Корейшу своим благодетелем. Множество экипажей провожало усопшего, несмотря на длинный и грязный путь, большое количество приверженцев блаженного следовали за гробом. Его тело было похоронено с правой стороны от центрального входа церкви во имя Ильи Пророка

По мнению ряда источников, похороны юродивого походили на безумие суеверной толпы. Провожать Ивана Яковлевича явилось едва ли не половина Москвы, пришли все такие же «сирые и убогие», как и сам Корейша, нищие, бродяги, пьяницы, кликуши, странники и прочий люмпен-пролетариат, так что погребение превратилось в фарс. Воздух сотрясали причитания искренне верящих в святость усопшего угодника, в приступе религиозной экзальтации верующие падали в обморок

После того, как Ивана Яковлевича отпели, толпа вернулась вновь к Преображенской больнице и выбрала себе вместо Корейши другого юродивого, который охотно принял на себя эту роль

Перед началом Крымской войны, как в своё время перед началом Отечественной войны, Иван Яковлевич предлагал засушивать сухари, готовить бинты, щипать корпию.

Корейша был популярен не только в среде мещанства и архаичного по своим взглядам замоскворецкого купечества. К нему часто наведывалась московская и петербургская знать, представители образованного общества, чиновники. В. Ф. Саблер передаёт эпизод, который произошёл с ним при посещении юродивого госпожой Ланской. Получив согласие Корейши на визит этой дамы, Саблер был озадачен поведением юродивого: тот во время приёма молчал и только лишь просил снять с доктора один левый сапог, добавляя: «Узок больно». Доктор игнорировал просьбу больного, пока по просьбе Ланской ему всё-таки не пришлось снять сапог. После этого прорицатель разговорился, а Саблер стоял во время разговора на одной ноге. После работы доктор возвращался домой в коляске, вдруг испуганные лошади понесли, кучер и седок спрыгнули с коляски, при этом доктор ломает себе левую ногу, нога распухает, чтобы снять сапог, его приходится разрезать. Ланская припоминает Саблеру предсказание с сапогом, а доктор на личном опыте убеждается в провидческих способностях своего пациента

А. Ф. Киреев в своей книге о Корейше также приводит несколько примеров приписываемых юродивому чудес: Иван Яковлевич предсказал Кирееву имя его будущей жены, излечил его от холеры, его отцу предугадал прибыль в размере 1800 рублей, предсказал скорую смерть слуги Киреевых Артёма и т. п. Один человек, по рассказу Киреева, решил предпринять грандиозное строительство и пришёл к провидцу спросить, сколько ему нужно приобрести земли, на что юродивый ответил: не больше трёх аршин. Вскоре этот человек умирает

Другой автор приводит примеры ясновидения, приписываемого блаженному. Приезжает к юродивому богатая дама и спрашивает, когда ждать ей мужа. В ответ Корейша прослезился, на что дама рассердилась, а юродивый спросил её: «Вдовица! Вдовица! Почему в цветном, а не в чёрном?» Приехав домой, дама находит письмо, извещавшее её о том, что муж её умер от апоплексического удара в дороге. Р. А. Наумов утверждает, что «часто Иван Яковлевич отвечал не на вопрос, а на мысль приходившего к нему»

В другом случае некий господин Волхов (Волохов) решил испытать ясновидческие способности юродивого и спросил его, не будучи женат, когда его жена вернётся из столицы. Иван Яковлевич ответил этому экспериментатору, что тот вовсе не женат, но в ближайшее время будет женатым. Затем он описал его будущую жизнь на несколько десятков лет вперёд, причём сделал это на греческом языке и по-латыни, по-русски добавив: «Живи как живешь, трудись как трудился, и хорошо тебе будет». Разговор этот случился в 1821 году. Волхов был удивлён указанием на его холостое положение, а прочему не придал значения. Спустя десять лет Волхов стал явственно убеждаться в правоте Корейши и стал засыпать его записками с вопросами. Только в 1846 году прорицатель написал Волхову, что ответит лишь лично ему. Пришедший в больницу Волхов подошёл к двери юродивого и собирался её открыть, как услышал голос из-за закрытой двери палаты: «Вот двадцать пять лет не видались и увидимся опять». Когда Волхов открыл дверь, Корейша воскликнул: «Двадцать пять лет мы с тобой не видались, дедушка». Он подробно рассказал Волхову события, которые произошли с тем за истекшие двадцать пять лет.

Известно множество случаев исцелений, связываемых с медицинскими способностями Корейши или с препаратами, получившими его «освящение». Игуменье Влахернской обители он посоветовал натирать ноги на ночь уксусом, чем исцелил её от ломоты в ногах. Приехавшего к нему посетителя с флюсом он также исцелил лампадным маслом и молитвой и т. д.

В этом эпизоде интересно то, что в переработанном виде он вошёл в роман Ф. М. Достоевского «Бесы», только у Достоевского Семён Яковлевич запускает не яблоками, а картофелинами. Многие источники сообщают, что принимал юродивый далеко не всех, некоторых просто гнал, не церемонясь с выражениями. Известная некогда красавица-купчиха приехала за советом к юродивому, вместо совета Корейша задирает ей подол и гонит её: «Всё растрясла, поди прочь!»

В Преображенской больнице Корейшу посещали историк Михаил Погодин, духовный отец Гоголя Матфей Константиновский, филолог Фёдор Буслаев. В 1845 году будущий академик обратился к юродивому с запиской: «Батюшка, Иван Яковлевич, благословите Феодора и не оставьте его в Ваших святых молитвах. Скажите, будет ли он благополучен. Скоро ли женится». Ответ Корейши двадцатисемилетнему учёному был следующий: «1845 рока мца декемрея ХIV дня ко Господу молитесь да в адских полех совершенно исцелитесь. А женится не скороу. А животу пудет здоровоу студент просвещения…» Таким образом, полагает В. И. Мельник, Иван Яковлевич прозорливо угадал в молодом человеке будущего крупного учёного

Среди прочих почитателей Корейши Прыжов называет гофмаршала графа В. Д. Олсуфьева, князя Алексея Долгорукого. По существующим легендам, юродивого прорицателя навестил даже император Николай I

Вслед за императором в больницу прибыл московский генерал-губернатор граф А. А. Закревский, известный своим самодурством, которому Иван Яковлевич при его появлении сказал: «Ой, говори ты, пожалуйста, потише… Слишком уж тебя слышно!… Оглушил совсем!» Отвернувшись от генерал-губернатора, юродивый обратился к больничному начальству: «Глуп я, други мои милые… Совсем глуп! Залез на верхушку да и думаю, что выше меня уж и нет никого! Дочь я себе вырастил на позор… Одна она у меня… а, кроме стыда, нет мне от неё ничего… Шляется как… (поток нецензурной брани), а я, дурак, и унять не могу! Где уж мне, дураку, другими править, коли я сам за собою управиться не умею? Навешаю на себя всяких цац, да и хожу, распустя хвост, как петух индейский… Только тогда и опомнюсь, как вверх ногами полечу…» Всем присутствующим было ясно, что этот бесцеремонный выпад имел в виду генерал-губернатора и его дочь, графиню Лидию Арсеньевну Нессельроде, которая умудрилась выйти замуж во второй раз, не получив от церкви развода с первым мужем — сыном графа К. В. Нессельроде.

Арсений Андреевич спросил юродивого, чем тот болен, на что получил ответ: «Пыжусь всё… Надуваюсь… Лопнуть собираюсь…» Когда посрамлённый генерал-губернатор Москвы покидал палату больного, юродивый ещё напоследок закудахтал по-петушиному и с вызовом крикнул: «Фу ты! Ну ты! Прочь поди!». В своём положении безумного Иван Яковлевич уже не ожидал никаких репрессий со стороны власти, как было ранее в Смоленске

Сдержанная манера повествования Толстого передала общераспространённую характеристику юродивого в диалектическом противоречии «будто бы сумасшедший, а действительно — замечательный человек». В. И. Мельник предполагает, что Толстой при написании эпизодов с Корейшей пользовался не собственными наблюдениями, а рассказами о юродивом многочисленных посетителей Ясной Поляны

У Островского, как и у многих его современников, очевидно негативное отношение не столько к самому Корейше, сколько к его почитателям. Это же самое относится к персонажам

Повесть писалась в Семипалатинске на исходе десятилетней сибирской ссылки писателя, поэтому Достоевский мог опираться либо на доходивших до него из Москвы слухах, либо на впечатлениях собственной молодости. В. И. Мельник предполагает, что поскольку семья Достоевских была очень набожна, то в детстве писатель мог слышать многочисленные рассказы о юродивом от своих родителей

Работа над романом «Бесы» началась десятилетие спустя, в 1870 году. Увеселительная поездка местного «общества» и сцена с юродивым Семёном Яковлевичем были набросаны писателем одними из первых. Сцена занимает весь второй раздел пятой главы романа «Перед праздником». Смысл сцены — характеризовать «развлечения» представителей губернского общества. Более подробного и более саркастического описания юродивого в русской литературе не встречается. Сведения для описания Семёна Яковлевича, по мнению комментаторов Полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского, автором взяты из книг И. Г. Прыжова «Житие Ивана Яковлевича» и «26 московских лже-пророков, лже-юродивых, дур и дураков». Во второй книге Прыжов, помимо Ивана Яковлевича, описал ещё одного московского юродивого — Семёна Митрича. Таким образом, предполагают комментаторы, имя персонажа романа могло быть получено в результате контаминации

Вторым источником для написания образа Семёна Яковлевича комментаторы Достоевского указывают (со ссылкой на слова А. Г. Достоевской) «посещение им известного московского юродивого Ивана Яковлевича Корейши»

Среди героев Достоевского немало персонажей имеют черты блаженных и юродивых. В лице Семёна Яковлевича эти черты сгущены до предела и окарикатурены. Юродство гротескно вывернуто наизнанку. По сути дела, перед читателем предстаёт не юродивый, а шарлатан, здравый человек, играющий на доверчивости своих поклонников. Поступки Семёна Яковлевича не содержат в себе никакой внутренней последовательности, нарочито бессмысленны: то он милует бедных, то гонит их и милует богатых, то опять наоборот. Но в любом случае предпочтение одного посетителя другому никак не соотносится с их внутренними свойствами. Это именно игра в сумасшествие. Здравость и практичность «юродивого» проявляется в авторской характеристике «проживает на покое, в довольстве и холе». По мнению В. И. Мельника, Достоевским в лице Семёна Яковлевича создаётся ещё один вариант Фомы Опискина

Под стать юродивому и толпа, жадная до зрелищ и развлечений от повседневной скуки, готовая ради этого развлечения сама себя обманывать. Истинной веры здесь нет. Заканчивается эта увлекательная экспедиция, в которой принимали участие и главные герои произведения Николай Ставрогин, Пётр Верховенский, Лизавета Николаевна, тем, что одна из наиболее скучающих дам «визгливо вопрошала» юродивого:

— Что же, Семён Яковлевич, неужто не «изречёте» и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала.

Балаган вместо кельи святого старца, шутовской аттракцион взамен Христовой любви — таким видятся Достоевскому ухищрения юродства многочисленных современных ему блаженных. При всём несходстве идеологических, религиозных взглядов Достоевского и Прыжова подобная трактовка явления Корейши объединяла двух людей. Прыжов был младше Достоевского на шесть лет. Отец Прыжова работал писарем и швейцаром в Мариинской больнице — там, где работал доктор Михаил Андреевич Достоевский. В конце 1860-х годов Прыжов сближается с С. Г. Нечаевым, принимает участие в убийстве студента Иванова. В числе прочих нечаевцев он был осуждён на каторжные работы в Сибири. Факты расследования этого дела послужили основой романа «Бесы». В нём Прыжов изображён под именем «знатока народа» Толкаченко, вербовщика «революционеров» в среде проституток и преступников. Подчёркивая свою парадоксальную связь с автором

Таким образом, в 1860-е гг. формируется литературная модель Ивана Яковлевича, которая несколько отделяется от своего прототипа и продолжает существовать самостоятельно. В соответствии с этой моделью построен образ Ивана Яковлевича у

В. И. Мельник пишет: «Родители обеих дочерей как люди обытовлённые, обрядоверцы „прилегают“ Ивану Яковлевичу не в духовных, а в житейских своих нуждах». Соль рассказа в том, что дарование юродивого старца слепо и подвержено обычным человеческим «маленьким ошибкам», а значит, не содержит в себе ничего по-настоящему святого. Комическая неразбериха или

«Может ли светский писатель вполне адекватно передать облик духовного человека, написать своеобразную икону, не художественный, а духовный образ?», — ставит вопрос В. И. Мельник. Одним из тех посетителей Ивана Яковлевича, кто мог бы духовно

Писатель, переживавший тяжелейший в своей жизни творческий кризис, решал судьбу почти готовой рукописи второй части «Мёртвых душ», над которой он работал уже свыше десяти лет. Для биографов Гоголя навсегда останется загадкой история сожжения этой рукописи, которое состоялось несколько дней спустя, а также вереница загадочных поступков Николая Васильевича, которые этому сопутствовали, в том числе поездка в Преображенскую больницу и изнурительное пощение, окончившееся преждевременной смертью писателя

Имя юродивого вошло в литературный и публицистический обиход и широко использовалось в качестве синонима либо шарлатанства, либо невменяемости. При этом, согласно специальному анализу стиля художественных и публицистических работ о Корейше, выяснилось, что художественные тексты лучше отражают особенности восприятия юродства Ивана Яковлевича, нежели публицистические

При подготовке своей книги «Житие Ивана Яковлевича» И. Г. Прыжов обратился к одной из почитательниц ясновидящего с просьбой предоставить ему подлинные образцы записок Корейши для публикации их в своей книге. Не известно, знала ли эта дама о направленности будущей книги, известно только со слов самого Прыжова, что он взял на себя обязательство перед ней (она была выпускницей Екатерининского института и в течение 20 с лишним лет вела переписку с Корейшей) издать записки Ивана Яковлевича «на поучение человечеству с подобающей похвалой автору». «Исполняем данное нам обещание»

Первая записка хозяйки переписки содержала вопрос: «Женится ли Х?». Ответ на эту записку юродивого: «Без працы не бенды кололацы». Прыжов пометил записку латинским восклицанием

Сперва его употребил М. Н. Катков в своей статье «Старые боги и новые боги» («Русский вестник», 1861, № 2). Публицист начал полемику с журналом «Современник» и лагерем Н. Г. Чернышевского следующим образом: «Кололацы! Кололацы! А разве многое из того, что преподаётся и печатается, — не кололацы? Разве философские статьи, которые помещаются иногда в наших журналах, — не кололац? <…> новые культы, новые жрецы, новые поклонники, новые кололацы, новые суеверия не так благодушны и кротки; они обругают всякого, кто пройдёт мимо, и обольют нечистотами всякого, кто решится сказать своё слово, кто изъявит сомнение или потребует испытания; они зажмут себе уши, чтобы не слышать убеждений; они цинически скажут вам, что не знают и знать не хотят того, что они осуждают. С неслыханною в образованных обществах наглостью они будут называть всех и каждого узколобыми, жалкими бедняжками, всех, кроме своих Иванов Яковлевичей и поклонников их».

Как следует из дальнейших пояснений Каткова, смысл польской поговорки и образованность Корейши ему были ясны, но найденный полемический приём против Чернышевского оказался настолько удачен, что даже в таком виде слово «кололацы» надолго стало синонимом ерунды, бессмысленного мудрствования, уделом лишь «преображенского оракула» да доморощенного «властителя дум» из «Современника» (каким представлялся Каткову Чернышевский), способного привлечь к себе лишь «толпу раболепных поклонников», как привлекает их «жёлтый дом в Преображенском».

Пространные статьи Чернышевского с изложением его философских, экономических и социально-политических взглядов раздражали не одного Каткова. «Русский вестник» поддержала консервативная петербургская газета «Северная пчела». По её мнению, Чернышевский и Корейша — «одного поля ягоды»; «Иван Яковлевич писал кололацы, а г. Чернышевского статья в „Современнике“ тоже „кололацы“ в своем роде»

Василий Курочкин поместил примечание: «Кололацы — известное выражение московского пророка Ивана Яковлевича Корейши, усвоенное после его смерти М. Н. Катковым, выражение, вероятно, заключающее в себе глубокий смысл, к сожалению, не понятный поморным сочинителям». Сам юродивый не имел никакого отношения к шумным политическим баталиям вокруг его имени и, вероятнее всего, ничего о них не знал. По указанию В. И. Мельника, к концу 60-х годов «кололацы» стало забываться и постепенно исчезать из журнальной полемики

Слово «кололацы» было использовано Достоевским в черновиках к роману «Бесы» как характеристика деятельности Петра Верховенского: «Так вы думаете, что общее дело всё равно что кололацы? — Я думаю, что в том виде, в котором оно представляется, — кололацы»; «у него откровенные кололацы, а у вас те же кололацы, но вы думаете, что величайшая мудрость»

В конце XIX века литературный критик модернистского журнала «Северный вестник» Аким Волынский в заметке «Кололацы. Забытое слово» вновь обратился к забавному слову: «…это хорошее, звонкое, выразительное слово. Оно не существует ни в одном словаре, ни в одном языке, не выражает никакого определенного понятия, и в этом именно его отличительное свойство, его исключительный смысл»

В советское время словообразование Корейши сурово осудил Максим Горький: «Словесным хламом обильно снабжали купцов и мещан паразиты: странники по святым местам, блаженные дурачки, юроды типа Якова Корейши, „студента холодных вод“, который говорил таким языком: „Не цацы, а бенды кололацы“». Пролетарский писатель исказил при этом имя юродивого и саму поговорку

Биографы Корейши по-разному истолковывают невнятную манеру речи юродивого. По одной из существующих версий, прорицателю была скучна праздная толпа обывателей с их однообразными вопросами о детях, женихах, сделках и тому подобных материях. Поэтому блаженный как бы общался сам с собой, и его реплики — это ответ не столько на вопросы окружающих, сколько на его собственные вопросы

Оппоненты этой точки зрения настаивают на особом подходе к иносказаниям юродивого. Чтобы понять его, по их мнению, нужно вслушиваться в высший, духовный смысл его ответов. В опубликованных Прыжовым записках, по указанию В. И. Мельника, старец пытается своими ответами возвратить просителей от суетного к сверхличностному смыслу бытия. В результате юродивый вынужден был облекать свои ответы в аллегорический вид, а просители вынуждены были проделывать обратную работу, чтобы «раскодировать» его мысль

Известно, что в молодости Корейша отказался принять священнический сан. Лишь один из источников упоминает о Корейше как о бывшем клирике, называя его заштатным диаконом

Странности церковной жизни Корейши можно было бы объяснить неповторимым своеобразием его психики, но все писавшие о юродивом, как противники, так и приверженцы, сходятся в одном, что Корейша не был безумным

Иван Яковлевич Корейша ещё при жизни начал почитаться многими православными верующими в качестве святого

По весьма спорному утверждению Р. А. Наумова, блаженный состоял в переписке даже с московским митрополитом Платоном (Левшиным) (1737—1812), одно из писем которому подписано «Студент хладных вод Иван Яковлев»

Иван Прыжов, последовательный атеист, противник Корейши и его приверженцев, для развенчания святости юродивого упрекает его также в том, что тот кощунствует над православными традициями пощения, в Великий пост демонстративно мешая постную и скоромную еду, съедая её сам и угощая ею других верующих. Я. Горицкий, адепт И. Я. Корейши, опубликовавший собственное возражение на книгу Прыжова, целиком следуя концепции архимандрита Феодора, подобный демарш юродивого рассматривает как один из способов «от противного» вразумить людей, коснеющих в вопросах истинной веры, следовать заповедям Христовым, метод отвращения от «беззаконной» лжехристианской жизни

Современные биографы Корейши обращают внимание на тот факт, что подвиг юродства трудно до конца осознать людям, отягощённым рационально-мирским сознанием

Иван Яковлевич имел немногих духовных учеников, в числе которых Р. А. Наумов называет некоего Луку Афанасьевича, который по указанию блаженного несколько лет провёл в паломничестве по святым местам Киева, Афона, Иерусалима. Вернувшийся из многолетнего странничества паломник был направлен Корейшей в Преображенский монастырь, где принял постриг под именем Леонтия. Как только отец Леонтий был рукоположен в иеромонахи, Иван Яковлевич попросил у отца Леонтия исповеди и святого причастия. При этом Леонтий не переставал пользоваться советами юродивого и дальше. Вскоре Леонтий умер. Корейша, узнав о смерти Леонтия, возразил: «Нет, отец Леонтий не умер, а отправился служить раннюю обедню к Тихвинской Божией Матери». Иван Яковлевич другого духовника иметь не пожелал, таинства исповеди и причастия совершал над ним больничный священник, он же его исповедовал перед смертью

Из поздних православных мыслителей деятельность И. Я. Корейши положительно оценивал Е. Поселянин

— Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. Том V, «Приношение современному монашеству».

Таким образом, святитель Игнатий не подвергает сомнению саму способность к пророчествованию Ивана Корейши, а лишь указывает на её бесовское происхождение. По указанию В. И. Мельника, мнение епископа Игнатия о юродивом претерпевало изменения, и в доказательство приводит выдержку из частного письма святителя: «В ноябрьской книжке „Странника“ опубликована книга „26 московских лжепророков и проч.“

Иван Яковлевич Корейша не был канонизирован Русской православной церковью и не прославляется в лике святых, однако некоторые верующие РПЦ высказывают надежду, что рано или поздно знаменитый угодник будет причислен к лику святых

Более двухсот лет ведутся споры вокруг Ивана Яковлевича Корейши. Мнения о нём — это, как правило, мнения его горячих приверженцев либо его убеждённых противников, при этом не столько противников самого Корейши, сколько противников его почитателей. По мнению В. И. Мельника, «даже среди блаженных он выделяется необычностью своего подвига, какой-то особой его, если говорить светским языком, романтической высотой»

Открытые споры в печати об Иване Яковлевиче начались в 1859—1860 годах, хотя в обществе, как можно судить по повести Льва Толстого, они велись и прежде. 28 августа 1860 года газета «Московские ведомости» в рубрике «Вести и слухи» выступила с предложением запретить свободный доступ к Ивану Яковлевичу в Преображенской больнице, поскольку поклонение юродивому, по словам газеты, дошло «до непозволительного изуверства»

На эту заметку в 34-м номере газеты «Наше время» статьёй «Иван Яковлевич, лжепророк» откликнулся Иван Прыжов. Статья сразу вызвала ажиотаж, разноречивые отклики, фрагменты её были перепечатаны в октябрьском номере журнала «Отечественные записки», с критикой статьи выступил князь С. М. Голицын (также в газете «Наше время»). Прыжов несколько дополнил статью возражениями своим критикам, записками Корейши и перепечатал её в виде отдельной книги «Житие Ивана Яковлевича», включив в неё целиком возражение архимандрита Фёдора и фрагменты книги А. А. Долгорукого «Органон животного месмеризма». Как пишет сам Прыжов, идея книги зрела давно, и заметка в «Московских ведомостях» ускорила её появление.

28 августа 1860 года для изучения Корейши Прыжову пришлось лично отправиться к прорицателю в Сокольники (ныне Матросская тишина, № 20), где в бывшем доллгаузе содержался прорицатель. Очевидно, разговора, интересного для Прыжова, не состоялось; как пояснил сам Прыжов, Корейша почти всё время молчал и не отвечал на предлагаемые вопросы. На просьбу персонала ответить посетителю Корейша отозвался усталостью. Прыжов объяснил апатичность Корейши тем, что при виде образованного человека Иван Яковлевич не решился играть роль чудотворца, поэтому произнёс что-то очень обыкновенное

На призыв Прыжова откликнулись архимандрит Фёдор и редактор консервативного журнала «Домашняя беседа» В. И. Аскоченский. В этом журнале появилось

Публицист Я. Горицкий в своём труде «Протест Ивана Яковлевича на господина Прыжова за название его лжепророком» поместил возражения на книгу Прыжова якобы от лица самого юродивого. Было несколько безымянных работ. Часть либеральных критиков, по указанию Прыжова, соглашаясь с общей оценкой Корейши, были недовольны результатами работы революционера-демократа по той причине, что Прыжов только

Пафос Прыжова объясним тем, что этнограф пытался представить Корейшу наиболее влиятельным из множества самозванных пророков, одурманивающих своим влиянием необразованный русский народ: «Подобных ему вы найдёте во всех городах России, во всех углах её. Около этих существ собирается всякая нечисть, в них веруют, ими держится, от них расходится в разные стороны всё, что ни есть враждебного народу, христианству, всё, что ни есть фанатического, суеверного, грубого, жестокого»

Прыжов не ограничился первой книгой о Корейше и впоследствии напечатал ещё несколько работ, посвящённых Ивану Яковлевичу и другим юродивым, в частности, «26 московских пророков, юродивых, дур и дураков», 1864 г. С лёгкой руки Прыжова имя юродивого стало предметом насмешек и достоянием сатирических журналов «Искра», «Развлечение» (здесь был опубликован «Стих на похороны Ивана Яковлевича», Гиацинта Тюльпанова — Ф. Б. Миллера), в добролюбовском «Свистке» юродивого вышучивал И. И. Панаев. В этой обстановке серьёзное изучение биографии юродивого было невозможно. Помимо консервативной журналистики и изданий православной ориентации рядовые верующие высказывали своё осуждение атеистическим работам Прыжова. Имеются сведения, что якобы экземпляры «Жития Ивана Яковлевича» и «26 московских пророков, юродивых, дур и дураков» подвергались публичному сожжению на московских площадях убеждёнными сторонниками московского пророка

С наступлением общественной реакции, к концу 1860-х годов, в печати появляется работа Е. Г. Палицыной «Сведения о жизни Ивана Яковлевича Корейши», 1869 год, и безымянный труд «Из моих памятных заметок о трудах и жизни Иоанна Яковлевича», 1869 г., направленные в защиту Корейши. В следующий раз интерес к Корейше наметился спустя двадцать пять лет в разнонаправленных работах А. Ф. Киреева, А. Л. Волынского и М. И. Пыляева

Он возобновляется лишь в 1973 году публикацией кандидата медицинских наук, психиатра И. Копшицера «О психическом заболевании И. Я. Корейши», «Наука и религия», № 8, где автор с позиций советской психиатрии даёт оценку психическому заболеванию Ивана Яковлевича

Основные вопросы, вызываемые деятельностью юродивого, таковы: было ли девиантное поведение Корейши следствием психического расстройства, каким оно неоспоримо было, например, у современника юродивого, поэта К. Н. Батюшкова, или принудительная госпитализация Корейши явилась результатом конфликта яркой, самобытной личности и тоталитарной в своей сути власти, как это было позднее в случае с П. Я. Чаадаевым, публично объявленным Николаем I сумасшедшим

Если же поведение Ивана Яковлевича не имело болезненных отклонений от нормы, в чём единодушно уверяли почитатели юродивого, в том числе достаточно влиятельные, его многолетнее пребывание в казённом учреждении ставило под сомнение правильность психиатрического заключения, однако обоснованность диагноза dementia уже в советское время была подкреплена авторитетом современной науки, и сколько-нибудь серьёзных попыток медицинской реабилитации Корейши никем не предпринималось

Второй важный вопрос, поднятый ещё Прыжовым, заключался в следующем: был ли Иван Яковлевич истинным пророком или лжепророком? Чтобы ответить на него, Прыжов совершил длинный исторический экскурс в область лжепророчества со времён XVII века. Он привёл многочисленные акты московских царей, поместных соборов, Петра I, Святейшего синода, направленные против «ханжей», «пустосвятов», кликуш и юродивых. Описывая

По словам В. И. Мельника, Прыжов ненавидит Корейшу, но против своей воли настолько увлечён им, что упоминает его почти в каждом очерке о других юродивых, сравнивая их с Иваном Яковлевичем, так в статье о Семёне Митриче он воздаёт должное образованности пациента Преображенской больницы: «Вот Иван Яковлевич — тот великий философ. Он, бывало, и от писаний скажет, и эллинской премудрости научит, и табачок освятит, а Семён Митрич ничего этого не знал…»

В литературе существует мнение, что феномен Корейши возможен лишь тогда, когда в обществе есть потребность в юродивых

Теги: храм, корейша, иван, яковлевич, смерть, и, дальнейшее, почитание